Я хотела бы поблагодарить ticcl за то, что заказал, оплатил и разрешил выложить в общий доступ данный рассказ. Ты лучший! :*

Дисклеймер

Эта история - вымышленный, взрослый эротический пересказ классической сказки. Все персонажи являются совершеннолетними (18+), и все действия происходят по взаимному согласию в рамках фантазии. Содержание включает откровенные сцены: анальный секс, групповой секс (в том числе двойное и тройное проникновение в анал - DAP и TAP), урофилию (питьё мочи, piss play), сквирт, доминирование, грубый секс, грязные разговоры и мат. Здесь присутствуют антропоморфные персонажи и экстремальные элементы в стиле LegalPorno. Если что-то из этого тебя шокирует, оскорбляет или не нравится - пожалуйста, немедленно прекрати чтение и не продолжай. Это исключительно для взрослой аудитории, которая любит очень жёсткий, развратный контент.

************************************************************************************************************

В маленькой деревушке на краю густого, тёмного леса жила девочка, которую все звали Красной Шапочкой из-за её любимого ярко-алого плаща с капюшоном. Этот плащ она надевала всегда, когда выходила из дома, и он идеально подчёркивал её хрупкую, миниатюрную фигурку - такую нежную и соблазнительную, что любой взгляд невольно задерживался на ней дольше, чем следовало. Её кожа была бледной, как свежий снег, с лёгким румянцем на щеках, который делал её похожей на фарфоровую куколку, готовую треснуть от малейшего прикосновения. Длинные каштановые волосы, густые и шелковистые, она заплетала в две аккуратные косички, которые спускались по плечам и кончиками касались её маленькой, упругой груди. Эти косички покачивались при каждом шаге, словно приглашая схватить их и потянуть, чтобы услышать её тихий, дрожащий стон.

Глаза у неё были огромные, любопытные, цвета тёмного шоколада с золотистыми искрами - они смотрели на мир с такой невинной жадностью, что хотелось утонуть в них, а пухлые розовые губки, всегда чуть приоткрытые, манили поцелуем или чем-то куда более развратным. Она была стройной, как молодое деревце, с тонкой талией, которую можно было обхватить одной рукой, и узкими бёдрами, переходящими в длинные, стройные ножки. Но под всей этой хрупкостью скрывалась соблазнительная округлость: попка упругая, как спелый персик, и маленькие, но идеально сформированные сисечки, которые топорщились под тканью.

Снаружи Красная Шапочка казалась воплощением невинности - тихая, скромная девушка, которая помогает маме по дому, собирает цветы и улыбается мужчинам так мило, что те краснеют и отводят глаза. Она любила, когда мужчины смотрят на неё - это давало ощущение власти и лёгкого трепета внизу живота. Поэтому она и одевалась так: короткое платьице в клеточку, которое едва прикрывало бёдра, белые чулочки до колен с кружевными резинками, и красный плащ, который она нарочно оставляла расстёгнутым спереди, чтобы мелькал намёк на её формы. Без трусиков - потому что ветерок под подолом был таким приятным, таким игривым, и она представляла, как кто-то из деревенских парней случайно увидит немного голой кожи и потом будет мучиться ночами, дроча на это воспоминание. Но дальше этого она не заходила.

Она не хотела, чтобы её драли во все щели, как какую-то шлюху - нет, она предпочитала дразнить, флиртовать, оставлять мужиков возбуждёнными, с синими яйцами и улыбкой на лице. Внутри, конечно, бурлила похоть: по ночам она ласкала себя пальчиками, представляя сильные руки на своей талии, горячие губы на шее, но всегда в меру - нежно, романтично, без этой дикой грубости, которая пугала и возбуждала одновременно.

— Я же хорошая девочка, – шептала она себе, кончая тихо, чтобы мама не услышала.

В то утро Красная Шапочка проснулась с лёгким возбуждением в теле - её киска слегка увлажнилась от эротического сна, который она видела ночью. Она потянулась в постели, чувствуя, как простыня скользит по её обнажённой коже, и улыбнулась, представляя, как отправится в путь.

— Доченька, бабушка заболела, отнеси ей корзинку с пирожками и вином. И не сходи с тропинки, слышишь? Лес полон опасностей. Иди прямо, никуда не сворачивай, и возвращайся засветло, - мама позвала её из кухни.

Красная Шапочка улыбнулась, и в её глазах мелькнул озорной блеск.

— Конечно, мамочка, я буду послушной, - ответила она сладким голосом, который мог растопить лёд.

Она встала, надела своё короткое платьице в клеточку - ткань была лёгкой, почти прозрачной в лучах утреннего солнца, и оно так туго обхватывало её тело, что каждый изгиб был на виду. Подол едва прикрывал верхнюю часть бёдер, и при каждом движении казалось, что покажется запретная часть тела, которую никто не должен видеть. Белые чулочки она натянула с особым удовольствием, чувствуя, как кружево на резинках впивается в кожу. Плащ она накинула сверху, завязала капюшон под подбородком, но оставила его свободным, чтобы он не скрывал её милое личико. В зеркале она оглядела себя: невинная девочка с корзинкой в руках, но под всем этим - тело, которое кричало о желаниях, о том, чтобы его заметили, сожрали взглядом.

— Блядь, как же я выгляжу сегодня охуенно, - подумала она про себя, крутанувшись перед зеркалом и почувствовав, как платье задирается, обнажая круглую попку. Но тут же одёрнула себя:

— Нет, я хорошая, я создана не для этого. Просто... мне нравится, когда мужчины смотрят на меня с вожделением.

Она поправила косички, подкрасила малиной губки ярче, чтобы они казались ещё сочнее, и вышла из дома, напевая лёгкую мелодию.

***********************************************************************************************

Лес обнимал её со всех сторон: густой, влажный, пахнущий мхом, хвоей и чем-то звериным, первобытным. Красная Шапочка шагала легко, почти танцуя, корзинка покачивалась на сгибе локтя, а короткое клетчатое платьице то и дело задиралось от ветра, обнажая нежную кожу бёдер и нижнюю часть попки. Белые чулочки с кружевными резинками плотно обхватывали ноги, и каждый шаг заставлял их чуть-чуть врезаться в кожу, оставляя лёгкие красные следы.

Она строго следовала маминому наказу: шла по узкой, утоптанной тропинке, не сворачивая в сторону, хотя кусты манили яркими ягодами, а просветы между деревьями обещали приключения.

— Нет, я не буду рисковать, - думала она, но внутри росло это сладкое напряжение.

Киска уже была влажной, но не от страха перед лесом, а от предвкушения. Может, встретит кого-то - дровосека или охотника, - и они поговорят, он скажет, какая она красивая, а она зардеется и убежит, оставив его наполненным желанием. Это было её любимым развлечением: дразнить, но не давать.

Соски затвердели под тканью, проступив двумя маленькими бугорками, и она нарочно поправила плащ, чтобы он не скрывал их полностью.

— Пусть смотрят, но не трогают, - шептала она себе, начиная напевать громче, чтобы заглушить мысли о том, как чьи-то руки могли бы сорвать этот плащ и...

Вдруг тропинка сделала поворот, и из-за толстого ствола старой сосны медленно выступила фигура. Огромная, мускулистая, покрытая густой тёмно-серой шерстью, которая переливалась в лучах пробивающегося сквозь листву солнца, как шкура дикого зверя после дождя. Это был Волк - антропоморфный, стоящий на задних лапах, как человек, но с обликом настоящего хищника. Его морда была вытянутой, волчьей, с длинным, мощным носом, раздувающимися ноздрями, которые жадно втягивали воздух, улавливая каждый оттенок запахов. Зубы - острые, белые клыки, слегка обнажённые в полуулыбке, которая могла быть и приветствием, и угрозой. Уши торчали вверх, чуткие, покрытые мягким пухом внутри, а глаза... о, эти глаза были жёлтыми, как расплавленное золото, с круглыми чёрными зрачками, которые сужались, фокусируясь на ней, пронизывая насквозь. В них горел голод - не просто животный, а глубокий, первобытный, смешанный с хитростью и желанием.

Тело Волка было массивным, как у древнего воина: широкая грудь, вздымающаяся от глубокого дыхания, с мускулами, которые перекатывались под шерстью при малейшем движении. Передние лапы - мощные, с длинными пальцами, заканчивающимися чёрными когтями, которые могли нежно погладить или разорвать в клочья. Задние лапы были ещё сильнее, мускулистые, как у спринтера, с пушистым хвостом, который лениво вилял из стороны в сторону, выдавая возбуждение.

Шерсть на груди была гуще, темнее, спускаясь вниз по животу, где она редела, обнажая кожу, и там, между ног, торчал его член: толстый, узловатый, ярко-красный, как свежая кровь. Он уже набух, венозный, с выпуклыми узлами у основания, которые пульсировали, и кончиком, с которого свисала прозрачная капля - предвестник чего-то гораздо более интересного. Длина поражала: не меньше двадцати сантиметров в полувозбуждённом состоянии, толстый, как запястье девочки, с головкой, расширяющейся грибовидно, и узлами, которые обещали растяжку и давление изнутри. От него исходила тяжёлая, мускусная атмосфера, смешанная с запахом леса и пота, как от самца в разгар охоты. Он стоял уверенно, не скрывая своей наготы, и воздух вокруг него казался гуще, горячее, пропитанным феромонами, которые заставляли колени трястись.

Красная Шапочка замерла на тропинке, сердце заколотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Она уставилась на него огромными глазами, полными смеси испуга и любопытства.

— Кто... кто Вы? - прошептала она дрожащим голосом, но внутри что-то шевельнулось: этот взгляд, эта мощь...

Она сглотнула, чувствуя, как киска отзывается лёгким спазмом. Но нет, она хорошая девочка, она создана не для этого. Она попятилась на шаг, но не убежала - любопытство удерживало её на месте.

Волк сделал шаг вперёд. Раздался низкий, бархатный, обволакивающий голос:

— Не бойся, маленькая. Я Волк из этих лесов. А ты... такая хрупкая, такая сладкая на вид. Куда же ты идёшь одна по этой тропинке? Лес большой, опасный... но с правильным проводником можно найти столько интересного.

Красная Шапочка покраснела, опустила глаза, невольно скользнув взглядом по его телу и по той красной, пульсирующей штуке между ног.

— Я... я иду к бабушке. Она живёт в домике на той стороне леса. Мама сказала не сворачивать с тропинки, не разговаривать с незнакомцами...

Её голос был тихим, невинным, как у ребёнка, но она нарочно прикусила губку, чтобы выглядеть ещё милее. Сама же она подумала:

— Блядь, он такой... большой. Но я не дам ему ничего, просто поговорю, подразню.

Волк усмехнулся, обнажив клыки чуть шире, и приблизился ещё на шаг, его хвост вилял быстрее.

— К бабушке? С корзинкой пирожков? Как мило. Но тропинка такая длинная, скучная... Я знаю короткий путь - через чащу, где цветы ярче, а воздух слаще. Там нет опасностей, если ты пойдёшь со мной. Доверься мне, красавица. Я не причиню вреда такой невинной девочке.

Его глаза блеснули, он вдохнул глубже, улавливая её запах - лёгкий, цветочный, с намёком на влагу между ног.

— Расскажи мне о бабушке. Она больна? Может, я помогу... Я сильный, могу нести корзинку, или даже тебя, если устанешь.

Она покачала головой, но улыбнулась уголком рта - флирт просыпался внутри.

— Нет, спасибо, господин Волк. Я должна идти по тропинке, как мама велела. А Вы... Вы выглядите... страшно. Но интересно. Вы всегда так... голый ходите?

Она хихикнула невинно, но глаза её на миг задержались на его члене, который дёрнулся от её слов, набухая сильнее.

— Я не боюсь, мне просто... любопытно. Расскажите о лесе. Что здесь водится?

Волк рассмеялся тихо, рычаще, звук прокатился по её коже мурашками.

— Голый? В лесу одежда ни к чему, маленькая. Здесь мы все такие, как природа создала. А лес... полон секретов. Стаи волков, которые бегают свободно, охотятся вместе, делят всё. Ты бы понравилась стае - такая нежная, такая... аппетитная.

Он протянул лапу, не касаясь, но близко, чтобы она почувствовала тепло.

— Позволь мне хотя бы проводить тебя по тропинке. Не сворачивая. Просто поговорим. Ты же не против компании? Смотри, как твои косички качаются - они словно зовут потрогать их.

Красная Шапочка отступила ещё, но нерешительно - внутри росло тепло, похоть шептала: "Пусть смотрит, пусть хочет."

— Хорошо, проводите, но только по тропинке. И не трогайте косички! Я... я хорошая девочка.

Она пошла дальше, но медленнее, позволяя ему идти рядом. Диалог продолжался: он расспрашивал о бабушке – как она выглядит, что любит, – а она отвечала невинно, с лёгким кокетством, не подозревая, как его слова оплетают её, как паутина.

Они шли так минут десять, болтая: она - о деревне, он - о лесных тайнах, соблазняя словом за словом. Тропинка виляла, лес густел, и Красная Шапочка не заметила, как Волк мягко направлял разговор, делая его интимнее.

— Твои губки такие пухлые, будто для поцелуев созданы, – сказал он вдруг, и она замерла, сердце билось как сумасшедшее. Но на этом всё - пока что.

— А Вы, господин Волк, Вы одиноки? Или у Вас есть... подруга? - спросила она через какое-то время, краснея, но с блеском в глазах.

Волк замедлил шаг, его жёлтые глаза скользнули по её лицу, задержавшись на приоткрытых губках, на дрожащих ресницах.

— Одинок ли я? - промурлыкал он, голос стал ещё ниже, почти вибрирующим, как далёкий гром. — Нет, маленькая. У меня есть стая. Мы… очень близки. Делим тепло, прикосновения, удовольствия. Всё, что заставляет тело петь.

Красная Шапочка сглотнула, стараясь сохранить невинный вид, но щёки уже горели.

— Удовольствия?.. - переспросила она тихо, почти шёпотом, и тут же добавила поспешно: - То есть… вы вместе охотитесь, наверное? И… отдыхаете у костра?

Волк тихо рассмеялся - звук был тёплым, обволакивающим, как мех, которым хочется укрыться.

— Охотимся, да. Но после охоты… мы греемся друг о друга. Представь: сильные лапы скользят по шкуре, языки находят самые чувствительные места, дыхание смешивается, становится горячим, тяжёлым. Мы не спешим. Сначала просто касаемся кончиками когтей по спине, носом по шее, чувствуя, как пульс ускоряется. Потом ближе… нос, зубы, язык... Медленно, дразняще, пока не услышим первый стон. А когда стон переходит в дрожь… тогда мы входим. Глубоко, плавно, заполняя каждую пустоту. Член скользит внутрь, растягивает, давит на все нужные точки, и тело отвечает - сжимается, течёт, просит добавки. Мы двигаемся в одном ритме, чувствуя, как внутри всё пульсирует, как жар нарастает, пока не взрывается… фонтаном, криком, судорогой. А после просто лежим, переплетённые, мокрые, довольные, вдыхая запах друг друга.

Она шла теперь совсем медленно, ноги подкашивались. Платьице прилипло к бёдрам от пота и влаги между ног, соски торчали так сильно, что почти болели от напряжения.

— Звучит заманчиво, правда? - проворковал Волк. - Ну что, хотела бы быть моей подругой?

— Это… звучит… очень… интимно, - выдавила Шапочка, голос дрожал. - Но я… я про такое не думаю. Я просто иду к бабушке. С пирожками. И вином. Обычная прогулка.

Волк наклонился чуть ближе, его горячее дыхание коснулось её уха, отчего по спине побежали мурашки.

— Обычная? А твои глазки блестят, маленькая. И щёчки горят. И… - он вдохнул глубже, ноздри раздулись, - между твоих ножек так сладко пахнет. Ты же чувствуешь это тепло в твоей пиздёнке, правда? Это не от прогулки. Это от моих слов. От картинок, которые я рисую в твоей голове.

Она резко остановилась, прижала ладошки к щекам.

— Перестаньте! Я… я хорошая девочка! Я не хочу слушать про… про такое! Про языки и… и как входить в подруг… - Последние слова она почти пискнула, но в голосе сквозило не только возмущение - там был и "голодный" оттенок, который она сама ненавидела в этот момент.

Волк отступил на полшага, но улыбка осталась - ласковая, хищная.

— Хорошо, хорошо. Не буду мучить. Просто иди рядом. Расскажи мне о себе. Какие цветы ты любишь? Какие песни поёшь, когда одна? Может, я спою тебе что-нибудь… низким голосом. Тебе ведь нравится мой голос, да?

Она одобрительно кивнула и пошла дальше. Но тропинка уже незаметно свернула в сторону. Деревья сомкнулись плотнее, солнце пробивалось тонкими лучами, золотя мох под ногами. Она не замечала, как они уходят всё глубже в чащу - его голос, его слова будто гипнотизировали её, и уводили всё дальше от тропинки в лес.

— Я… люблю ромашки, - пробормотала она, пытаясь вернуться к безопасной теме. - И пою… колыбельные. Тихо. Чтобы маму не разбудить.

— Колыбельные…- протянул Волк, его хвост мягко качнулся, коснувшись её бедра, на этот раз явно не случайно. - А я бы спел тебе что-то другое. Что-то, от чего тело само выгибается, а дыхание сбивается. Хочешь послушать кусочек?

— Нет! - выпалила она слишком быстро. - То есть… я… мне нужно к бабушке. Побыстрее. Давайте просто помолчим, ладно?

Но он не замолчал. Он пошёл чуть впереди, показывая «короткий путь», и говорил тихо, обволакивающе, флиртуя каждым словом.

— Ты такая миниатюрная... наверное, лёгкая... как пёрышко. Хочется подхватить тебя на руки, прижать к груди, почувствовать, как твоё сердечко бьётся о моё шерстяное тело. Ты бы не сопротивлялась, правда? Только чуть-чуть пискнула бы… от неожиданности.

— Я бы… закричала! - возразила она, но возражение вышло слабым, почти игривым.

— Закричала бы… - повторил он мечтательно. - Прекрасно. Я люблю, когда кричат от удовольствия. Не от боли, а от переизбытка чувств. Когда уже не знаешь, куда девать это напряжение внутри.

Она споткнулась о корень, он мгновенно подхватил её под локоть - лапа была горячей, сильной, когти слегка царапнули кожу сквозь ткань плаща.

— Осторожно, моя сладкая, - прошептал он, не отпуская сразу. - Здесь скользко… и опасно. Но со мной ты в безопасности.

Она вырвала руку, но не резко, а скорее неуклюже, как будто не хотела, чтобы он заметил, как ей понравилось это прикосновение.

— Не называйте меня… сладкой. Я… Красная Шапочка. И я иду по тропинке к бабушке.

Волк усмехнулся, но послушно отступил.

— Конечно, Красная Шапочка. Иди по своей тропинке. А я просто… буду идти рядом. Смотреть, как твои косички качаются. Как платьице задирается от ветра. Как твои чулочки оставляют следы на коже… Здесь так красиво, правда? Смотри, какие цветы.

Он указал лапой в сторону - и правда, там, чуть в стороне от тропинки, расстилалась поляна с яркими лесными цветами. Тропинка, по которой они шли, уже давно превратилась в едва заметную тропку, а вокруг сомкнулись густые кроны. Она не заметила, как они зашли в чащу - его голос, его запах, его близость отвлекали, кружили голову.

— Ой… - прошептала она, оглядываясь. - Это… не та дорога. Мы свернули?

Волк повернулся к ней, глаза блестели.

— Может, и свернули. Чуть-чуть. Но здесь так хорошо… тихо. Никто не увидит. Никто не услышит. Только ты и я. И ветер, который играет с твоим подолом.

Она прижала корзинку к груди, как щит, но глаза её снова скользнули по его телу - по широкой груди, по пульсирующему члену, который никуда не делся, только стал ещё твёрже от их разговора.

— Я… должна вернуться на тропинку, - сказала она слабым голоском. - Мама велела…

— Конечно, - кивнул Волк, но не двинулся с места. - Только сначала… нарви цветов. Для бабушки. Вон тех, красных, как твой плащ. Давай же, иди... я подожду тебя здесь.

Красная Шапочка замерла на краю поляны, корзинка прижата к груди, как последний барьер между ней и этим огромным, мускулистым зверем, чей член стоял торчком, пульсируя в воздухе, пропитанном его мускусом. Она огляделась: деревья сомкнулись вокруг, как стены ловушки, мох под ногами был мягким, приглашающим, а цветы... они манили яркими лепестками, красными, как её плащ... как его член. Но она тряхнула головой, пытаясь собраться.

— Нет, я не буду рвать цветы, - сказала она твёрдо, хотя голос слегка дрогнул. - Бабушка их не любит. Она говорит, что они вянут слишком быстро, и... и вообще, мне нужно идти. Прямо сейчас. Вернуться на тропинку и топать к бабушке.

Волк замер, его жёлтые глаза сузились, зрачки расширились, как у хищника, почуявшего сопротивление. Он медленно оскалился, клыки блеснули в лучах солнца - острые, белые, как кинжалы, способные разорвать мясо или... нежно прикусить кожу. Его морда исказилась в устрашающем оскале, грудь вздыбилась, шерсть на загривке встала дыбом, а голос - тот бархатный, обволакивающий голос - стал настойчивым, почти приказным, с рычащими нотками, от которых у неё по спине пробежал холодный озноб.

— О, маленькая, - прорычал он, делая шаг ближе, так что она почувствовала жар его тела. - Ты пойдёшь. Наклонишься. Нарвёшь эти цветы. Для бабушки. Или для себя. Но ты сделаешь это. Потому что я прошу. А когда я прошу... меня надо слушаться. Не заставляй меня настаивать сильнее.

Его глаза горели, когти слегка выдвинулись, царапнув воздух, и он наклонился вперёд, нависая над ней, как тень. Это не был больше флирт - это была сила, доминирование, от которого воздух сгустился, а её колени ослабли. Она пискнула тихо, отступая назад, но споткнулась о кочку мха, и вот она уже на поляне, среди цветов.

— Ладно... ладно, - прошептала она, голос дрожал, как осиновый лист. - Только сорву несколько. Быстро. И потом уйду.

Она повернулась спиной к нему - ошибка, но под страхом она не думала ясно. Наклонилась медленно, от падения плащ съехал в сторону, свисал вперёд через правое плечо, платьице задралось выше, чем обычно, потому что плащ больше не мешал обзору. Её круглая, упругая попка обнажилась наполовину, а между стройных бёдер мелькнула гладкая, бритая киска: розовая, набухшая от всего этого разговора, с блестящими складочками, которые слегка раздвинулись от позы. Соки уже текли - не просто увлажнение, а настоящие ручейки, стекающие по внутренней стороне бёдер, оставляя мокрые дорожки на белых чулочках. Она чувствовала липкую влагу, которая предательски выдавала её внутреннюю похоть, несмотря на внешнюю невинность.

Волк увидел всё. Его глаза впились в эту картину: тугая попка, дрожащая от напряжения, киска, которая пульсировала, как живая, и эти прозрачные, ароматные соки, капающие на мох. Он закрыл глаза на миг, ноздри раздулись, и он вдохнул быстро и резко - раз, два, три раза... втягивая воздух жадно, как утопающий, который всплыл на короткое время на поверхность водоёма. Аромат ударил в него, как молния: сладкий, мускусный, с нотками свежей росы и чего-то первобытного, женственного - запах возбуждённой самки, готовой, но ещё сопротивляющейся. Это был не просто запах - это был эликсир, который проникал в каждую клетку его тела, будил инстинкты. Ему начало срывать крышу: сердце заколотилось бешеным ритмом, член дёрнулся, узлы набухли ещё сильнее, выделяя смазку, которая потекла по стволу. Буря эмоций нахлынула - голод, ярость, похоть, смешанные в один вихрь: он хотел схватить её, повалить на мох, войти в эту мокрую киску одним толчком, но нет, попка... эта попка манила сильнее, тугая, невинная, готовая к растяжке. Эмоции бушевали: ревность к её сопротивлению, триумф от её подчинения, желание метить, заполнять, сделать своей.

— Блядь, она течёт как шлюха, но притворяется овечкой, - пронеслось в его голове, и он рыкнул тихо, сжимая лапы в кулаки, чтобы не сорваться сразу.

Аромат кружил голову, делал его диким, первобытным - он чувствовал, как слюна скапливается во рту, как хвост хлещет по воздуху, а когти впиваются в ладонь.

Красная Шапочка, наклонившись, рвала цветы дрожащими руками - стебельки ломались под пальцами, лепестки сыпались на землю. Страх сковал её: сердце колотилось так, что отдавалось в ушах, кожа покрылась мурашками, а в животе всё сжималось от ужаса - этот взгляд, эти клыки, этот приказной тон... Она чувствовала себя добычей, маленькой, хрупкой, и это пугало до слёз, которые навернулись на глаза.

— Что я делаю? Почему я послушалась? Он же... он же зверь, - крутилось в голове, и она хотела выпрямиться, убежать, но страх держал, заставлял наклоняться ниже, рвать ещё один цветок, ещё.

Эмоции переполняли: паника смешивалась с странным возбуждением - его близость, его запах, его слова всё ещё эхом отзывались внутри, и несмотря на ужас, её тело предавало. Киска пульсировала, соки текли сильнее - настоящие ручейки, стекающие по бёдрам, пропитывая чулочки, капали на мох. Она чувствовала эту влагу - горячую, липкую, стыдную, и это только усиливало панику.

— Блядь, почему я такая мокрая? Он же пугает меня, а я... как сучка течная.

Стыд жёг щёки, но внутри росло это тёмное желание - быть схваченной, быть взятой, несмотря на страх. Она хныкнула тихо, пальцы дрожали, срывая очередной цветок, попка выгнулась ещё сильнее, выставляя всё на показ, и она знала - знала! - что он видит, и это пугало и возбуждало одновременно, делая ноги слабыми, а дыхание прерывистым.

— Пожалуйста, пусть он не тронет... или тронет? Нет, нет, я хорошая девочка... - мысли путались, эмоции бушевали: страх, стыд, похоть, всё смешалось в один комок, заставляя её задержаться в этой позе дольше, чем нужно.

Внезапно низкий, гортанный рык разорвал тишину поляны - он прокатился по воздуху, как предвестник бури, заставив птиц вспорхнуть с веток. Красная Шапочка почувствовала порыв ветра возле себя, как будто кто-то огромный, невидимый пробежал мимо, задев её плащ. Холодок пробрал по коже, и она вскрикнула. Высокий, испуганный визг, эхом отразился от деревьев. Она разогнулась резко, как пружина, цветы выпали из рук, рассыпаясь по мху. Оглянулась назад - глаза широко распахнуты, полные паники. Никого. Только тени деревьев, колышущиеся от лёгкого ветерка, и пустая поляна.

— Где он? Куда делся? - пронеслось в голове, сердце колотилось как бешеное, дыхание сбилось.

Она начала оглядываться по сторонам, крутясь на месте, косички хлестнули по плечам, плащ распахнулся шире. Сглотнула ком в горле - сухой, болезненный глоток, - пытаясь успокоиться.

— Наверное, показалось... Просто ветер... Я же хорошая девочка... со мной ничего не случится...

Но тут она почувствовала как что-то тёплое, шершавое и влажное скользнуло по внутренней стороне бедра, начиная от колена и поднимаясь выше, слизывая влагу, которая стекала по коже. Это был язык: длинный, грубый, как наждачка, обжигающий и жадный. Он лизал её соки, эти предательские ручейки возбуждения, которые текли из киски, пропитывая чулочки. Каждый проход языка был медленным, тщательным, собирая каждую каплю, и она почувствовала, как он вибрирует от рычания, от удовольствия.

— Блядь, нет! - мысленно закричала она, но тело отреагировало иначе: мурашки по всему телу, соски затвердели ещё сильнее, а киска сжалась, выдавив новую порцию смазки, которая тут же потекла вниз по бёдрам.

Она снова пронзительно вскрикнула, отскочив в сторону, как испуганная лань, и наконец увидела его. Волк стоял на четвереньках, морда низко опущена, жёлтые глаза горели безумным огнём, клыки обнажены в оскале, слюна капала с языка. Ему сорвало крышу окончательно - шерсть дыбом, хвост хлещет по земле, член стоит как каменный, узлы пульсируют, головка блестит от смазки. Он выглядел как зверь, потерявший контроль, и от него веяло опасностью, похотью, которая вот-вот прорвётся.

Он замер, закрыл глаза и снова вдохнул, теперь медленно, глубоко, растягивая каждый вдох, как будто пил этот аромат по глотку. Аромат её возбуждения ударил в нос с новой силой, теперь ещё концентрированнее, потому что она только что отскочила, и движение воздуха разнесло запах вокруг него густым облаком.

Это был не просто «сладкий» или «мускусный» запах - это была целая симфония, сложная, многослойная, животная и невыносимо притягательная. В основе - тёплый, влажный, почти молочный аромат свежей женской влаги: густой, кремовый, с лёгкой кислинкой, как спелый персик, разрезанный пополам и оставленный на солнце. Поверх этой кремовости лежал тонкий, острый слой цветочной сладости - её естественный запах тела, смешанный с лёгкими нотками мыла и лесного воздуха, который она принесла с собой из деревни. Но под всем этим пробивалось что-то более тёмное, первобытное: солоноватый, металлический привкус возбуждения, почти как кровь, но мягче, теплее - запах пульсирующего клитора и набухших половых губ, когда они раскрываются от желания, выделяя прозрачную, тянущуюся смазку. Ещё глубже - лёгкая нота пота, не резкая, а именно та, что появляется от внутреннего жара: солоноватая, с намёком на мускус, который говорит «я готова, я теку, возьми меня». И наконец, самый опасный слой - едва уловимый, но убийственный для любого самца: феромонный шлейф, почти невидимый, но проникающий прямо в мозг, - запах овуляторной готовности, сладко-терпкий, как спелая груша, смешанная с мёдом и чем-то звериным, что заставляет инстинкты рваться наружу.

Этот аромат проникал в ноздри Волка, как наркотик: сначала разливался по горлу, обжигая, потом опускался ниже, в грудь, заставляя сердце колотиться чаще, потом в живот, где всё сжималось от голода. Он чувствовал, как кровь приливает к члену, узлы набухают до боли, головка становится ещё чувствительнее, смазка течёт обильнее. Запах сводил с ума: он вызывал вспышки ярости («она моя, она течёт для меня»), похоти («хочу засунуть язык внутрь и пить её до дна»), триумфа («она притворяется, но тело уже сдалось») и почти болезненного желания метить, заполнить, сделать так, чтобы её запах смешался с его навсегда. Ему хотелось зарыться мордой между её бёдер, вылизать каждую каплю, а потом войти - грубо, глубоко, чтобы её аромат пропитал его шерсть, его член, его пасть. Крышу срывало окончательно: разум отступал, оставался только зверь, который рычал внутри, требуя действия.

Красная Шапочка, отступая назад, видела это всё. Видела, как его ноздри раздуваются, как он снова начинает подниматься на задние лапы, как глаза стекленеют от безумия, как член дёргается, выделяя новые капли. Она понимала: это запах, её запах, делает его таким. И от этой мысли страх смешивался с чем-то новым, тёмным: гордостью? властью? желанием? Её собственная киска отреагировала ещё сильнее - новая волна сока потекла по бёдрам, усиливая аромат, который теперь витал между ними, как невидимая нить, связывающая их.

— Обманщица… - прорычал Волк снова, уже практически нависая над девочкой, голосом хриплым от желания. - Говоришь «не такая», а запах выдаёт тебя с потрохами. Твоя пизда визжит громче, чем ты сама. Смотри, как течёт… прямо по ногам, как у настоящей бляди в течке. И глаз не отводишь от моего хуя. Хочешь его, да? Хочешь почувствовать, как он разрывает тебя изнутри…

Красная Шапочка замерла, слова ударили как пощёчина - она поняла, что это правда. Все эти взгляды украдкой, эта влага между ног, которая не унималась...

— Нет, нет, я не такая, - подумала она, но тело кричало обратное.

Она попятилась назад, в сторону густого леса, ноги дрожали, как в лихорадке, страх сжимал горло, делая дыхание частым и поверхностным. Руки прижаты к груди, корзинка валяется на земле, забытая, плащ болтается, открывая вид на её дрожащее тело.

Волк медленно наступал на неё, шаг за шагом, не торопясь, как охотник, уверенный в добыче. Его лапы мягко ступали по мху, мышцы перекатывались под шерстью, член качался в такт шагам, гипнотизируя. И он говорил ужасные, грязные вещи. Слова лились потоком, каждый слог пропитан похотью и презрением, маты резали воздух, как когти.

— Посмотри на себя, шлюшка невинная, - рычал он, глаза впивались в неё. - Косички эти твои - лишь для того, чтоб за них дёргать, пока за щеку долбят. Губки пухлые хуй сосать созданы, а не песни петь. Ты говорила, что хорошая девочка? Ха, блядь, да ты вся течёшь от одного взгляда на мой толстый хуй. Видела, как узлы набухли? Это для твоей тугой попки, чтоб растянуть тебя, как резинку, и не дать соскочить с члена. Ты дразнишь мужиков платьицем этим коротким, без трусов ходишь, чтоб они дрочили на тебя ночами, а сама притворяешься, что не хочешь, чтоб тебя выебали во все дыры. Сучка похотливая, твоя киска уже хлюпает, как болото, соки по ногам бегут — это от страха? Нет, это от желания, чтоб я тебя повалил и засунул этот красный хуй в твою мокрую пизду, а потом в жопу, чтоб ты визжала и кончала, брызгая кончой на землю. Ты же смотришь на него, не отводишь глаз. Хочешь потрогать, да? Облизать, почувствовать вкус, как он пульсирует в твоём ротике.

Девочка продолжала отступать, хныкая, но взгляд был прикован к этому пульсирующему, красному монстру в его промежности. Слёзы текли по щекам, но между ног всё горело, и она знала: он прав. Тело уже не слушалось.

— Лгунья, маленькая шалава, ты рождена для стаи, чтоб тебя ебали по кругу, пока не станешь просить ещё, глотая каждый хуй, что тебе дадут.

Каждое слово било в цель, заставляя её краснеть, дрожать сильнее. Страх смешивался с возбуждением, делая ноги ватными. Она отступала назад, спотыкаясь о корни, в глубь леса, где деревья смыкались плотнее, но глаза - огромные, полные слёз и блеска - всё также не отрывались от его огромного члена. Он гипнотизировал её: толстый, узловатый, красный, с венами, которые пульсировали, как живое сердце. Она видела каждую деталь - как головка расширяется, как смазка блестит на кончике, как узлы набухают, обещая что-то страшное и сладкое.

— Не смотри, не смотри, - твердила она себе, но взгляд прилип, как муха к меду, и внутри росло это тёмное желание, несмотря на ужас, на тряску в коленях.

Она хныкнула, отступая дальше, но Волк приближался, а его слова эхом отдавались в голове, разжигая пожар внизу живота.