Под сенью её милости

Прошел ровно год, долгий и тернистый, с той минуты, когда Анна, моё солнце и мука, ушла к другому. Его звали Артём, он был старшекурсником, уверенным в себе, и я, всего лишь её робкий однокурсник, наблюдал за их счастьем со стороны, как за яркой, но недоступной картиной. Весь мир для меня сузился до её улыбки, её смеха, до мелькания её каштановых волос в институтских коридорах.

К весне в её глазах, всегда таких ясных, поселилась тень задумчивости, а смех стал тише. История раскрылась сама собой, жестко и буднично: Артём, получив диплом, уехал в свой город, не предложив ей ни руки, ни сердца, ни даже места рядом в битком набитом поезде. Он просто исчез из её жизни, оставив за собой тишину.

А осень принесла с собой иные перемены. Вернувшись на учебу, я увидел, что Анна преобразилась. В её походке появилась плавная, бережная грация, а в очертаниях фигуры — мягкая, округлая линия живота, которую она уже не скрывала. Беременность озарила её изнутри особой, трогательной красотой, красотой хрупкой вазы, хранящей самое драгоценное. Я восхищался ею, затаив дыхание, всё так же издалека, пока сердце не готово было разорваться от немой нежности.

И вот, в один из тех ноябрьских дней, когда золото листвы уже осыпалось под ноги серым пеплом, она сама пересекла невидимую грань, отделявшую меня от неё. Мы встретились в парке, где ветер шептал о прошедшем лете.

— Привет, — её голос, знакомый до боли, прозвучал тихо и чуть устало. — Я заметила, твои взгляды стали чаще находить меня. Или мне просто кажется?

— Привет, Аня. Это не «стали». Я всегда смотрел на тебя. Просто теперь... теперь у меня меньше причин прятать этот взгляд, — выдохнул я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Вот как всё иронично складывается, — она грустно усмехнулась, глядя куда-то мимо меня. — Я отвергла твою преданность, а теперь сама оказалась ненужной. Своего рода возмездие за слепоту. Полюбила мираж, а не человека.

— А каким должен быть человек? — спросил я, боясь спугнуть эту хрупкую близость.

— Честным. Верным. Тот, чьё сердце — твой дом, а не временная стоянка, — она наконец посмотрела на меня, и в её глазах я увидел невысказанную надежду. — Теперь? Нет, не люблю. Боль, которую он причинил, растворила всё остальное. Но я благодарна ему за одно — за этого малыша. Он — моё настоящее чудо. Я буду любить его всем сердцем.

— И я счастлив за тебя, Анна. Искренне, — слова шли от самого сердца.

— Правда? — в её голосе прозвучало легкое удивление.

— Больше, чем когда-либо. Я буду обожать и твоего ребенка.

— Почему? — прошептала она, и её глаза наполнились влагой.

— Потому что я люблю тебя. Всю тебя. Твою душу, твою силу, твое будущее. Я никогда не переставал, — признание вырвалось наконец, легкое и освобождающее.

— Я знала, — её губы тронула едва уловимая улыбка. — Чувствовала это. Видела, как ты смотришь, любишь и не решаешься. Спасибо, что... что всё ещё есть.

— Это мне спасибо, что ты подошла. Позволь... Позволь мне встать перед тобой на колени, — попросил я, и в этой просьбе была не только просьба, но и мольба о прощении, о новом начале.

— Зачем? — она нахмурила брови.

— Чтобы попросить прощения. За то, что был слишком слаб, чтобы бороться за тебя тогда. За то, что позволил тебе уйти.

— Ох... — она вздохнула, и её лицо смягчилось. — Хорошо. Проси.

Я опустился на колени на холодную землю, усыпанную листьями, и в этот миг не чувствовал ни холода, ни страха. Только безграничное облегчение и счастье.— Анна, позволь мне снова быть рядом. Позволь заботиться о тебе, служить тебе и... твоему чуду. Прости мою нерешительность.

— Встань, — мягко сказала она.

— Нет. Не встану, пока ты не разрешишь мне посвятить свою жизнь вам обоим.

— Ты неисправимый романтик, — она покачала головой, и слёзы наконец скатились по её щекам. — Я верила, что ты именно такой. Не ошиблась в тебе. Так скажи... ты женишься на мне?

— Я буду считать это честью для меня..., — сказал я, не отрывая от неё взгляда.

Она протянула руку, и этот жест был полон такой царственной нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Вот моя рука. Можешь запечатать своё обещание.

Я бережно поднял её ладонь к губам и оставил на ней долгий, почтительный поцелуй, в который вложил всю верность своей души.

— Аня... я мечтаю в знак преклонения поцеловать твою ногу, — вымолвил я, чувствуя жар на лице.

— Не здесь, — она смущённо кивнула в сторону группы первокурсниц, наблюдавших за нами с неподдельным интересом. — Нас и так уже вовсю разглядывают.

— Пусть видят, — тихо, но твёрдо сказал я. — Пусть видят, как я обретаю своё счастье.

И, не дожидаясь ответа, я склонился и коснулся губами замшевого мыса её сапожка. Это был не просто жест — это была клятва.

Наша студенческая свадьба стала для многих сюрпризом. Кто-то списывал её на желание «прикрыть» беременность, но те, кто знал нас ближе, понимали — это была кульминация долгой, безмолвной истории обожания.

Свадебные туфли для Анны мы выбирали вместе, и для меня это был священный ритуал. Я на коленях примерял ей одну пару за другой, ловя её одобрительный кивок или весёлую гримасу. Мы остановились на изящных белых лодочках на тонком, устойчивом каблучке.

На самой свадьбе, когда по глупой традиции у невесты стащили туфельку, я не позволил никому прикасаться к этому символу. Выкупил её, подняв над головой под смех и аплодисменты, и отпил из неё сам, чувствуя на губах не вкус шампанского, а сладкое ощущение принадлежности.

В первую брачную ночь, когда мы остались одни в уютном полумраке нашей комнаты, я, стоя на коленях у кровати, бережно снял с её ног те самые белые туфельки. Сначала я почтительно поцеловал их, а затем приступил к своему долгожданному ритуалу — осыпал поцелуями каждую пяточку, каждый пальчик её уставших ног, чувствуя, как под губами пульсирует жизнь.

— Ты всё делаешь правильно, — прошептала Анна, проводя рукой по моим волосам. — Я думаю, малышу будет неловко, если мы... если мы будем слишком активны. Но ты можешь подарить мне наслаждение иначе.

Она сняла кружевное бельё, и я, затаив дыхание, приник к самой сокровенной части её. Мысль о том, что этот храм жизни, вынашивающий дитя, теперь доверен моей заботе и любви, наполняла меня священным трепетом и жаркой страстью. Я целовал её с благоговением, как святыню, затем нежно и терпеливо ласкал языком, вслушиваясь в её тихие стоны, в учащённое дыхание. Когда она, вздрогнув, достигла пика, я с радостью принял всю её сладость, решив сохранить её вкус и аромат на губах как драгоценный дар.

— Я и не знала, что это может быть так... так глубоко, — пробормотала она, уже засыпая. — Продолжай так, пока не рожу. А там... посмотрим.

Я покрывал поцелуями всё её тело, каждый сантиметр, но дольше всего задерживался на округлившемся животике, шепча обещания будущему ребёнку. «Если родится девочка, я с первого дня буду целовать её крохотные пяточки и научу её быть счастливой, как её мама», — думал я.

А когда сон окончательно сомкнул её ресницы, я так и остался на коленях у постели, держа в руках её туфельки. Я смотрел на спящую жену, на свою Госпожу, на мою Анну, и тихо благодарил судьбу за этот дар — быть её мужем, её защитником и её самым преданным подданным. Всё моё будущее, светлое и ясное, лежало теперь здесь, под сенью её милости.

Испытание на преданность

Моё знакомство с матерью Анны, Валентиной Сергеевной, состоялось ещё до свадьбы, но по-настоящему, без суеты и праздничного шума, мы смогли поговорить лишь спустя пару месяцев после того, как я стал её зятем. Она пригласила меня к себе, накрыв стол для серьёзного разговора.

Валентина Сергеевна, женщина с проницательным взглядом и стальным стержнем внутри, по её же словам, любила «брать быка за рога». Фраза эта в контексте нашей ситуации звучала почти издевательски, но я лишь внутренне улыбнулся.

— Скажи мне честно, Максим, — начала она, отодвигая чашку и глядя на меня прямо. — Зачем ты на ней женился? Из благородных побуждений? Чтобы «прикрыть» положение, как это сейчас говорят?

Голос её был строг, но в глубине глаз я уловил не столько осуждение, сколько озабоченность за дочь.

— Валентина Сергеевна, я не считаю, что Анне или будущему ребёнку что-либо нужно «прикрывать». В их существовании нет и тени позора, — ответил я спокойно.

— Но ты же прекрасно понимаешь, что это не твоя кровь, — не отступала она.

— Кровь — дело биологии. Отец — дело выбора, любви и ответственности. Ребёнок, рождённый в моём браке, воспитанный в моей любви, будет моим. Без всяких условий, — мои слова прозвучали твёрдо, и я видел, как её строгое выражение лица чуть дрогнуло.

— Хорошо, хочешь быть рыцарем на белом коне — твоё право, — она вздохнула. — Только смотри, чтобы это рыцарство потом не превратилось в упрёки моей девочке. Я этого не потерплю.

— Вы можете быть абсолютно спокойны, — я слегка наклонил голову. — Это не Анна просила меня о браке. Это я умолял её на коленях дать мне счастье быть с ней.

— На коленях? — в её голосе прозвучало неподдельное изумление. — После того, как она... в таком положении?

— Именно так, Валентина Сергеевна. И я благодарен судьбе, что она оказалась ко мне столь милосердна.

— Господи... Значит, ты не только благородный, но и... какой-то старомодно-галантный, — она покачала головой, оценивающе разглядывая меня.

— Я считаю, мужчина должен преклоняться перед своей Женщиной. Перед её силой, её выбором, её судьбой. Какая бы она ни была и что бы ни совершила.

— Занятная философия, — прищурилась она. — Выходит, по-твоему, твоё законное место — где? Под каблуком?

— Совершенно, верно, — я кивнул без тени иронии. — Под каблуком её туфельки, у её ног. Там, откуда я могу лучше всего служить ей и оберегать её.

В её глазах мелькнула сложная смесь эмоций: недоверие, любопытство и какая-то далёкая грусть.

— Жаль, что мне в своё время не попался такой экземпляр, — сказала она почти про себя. — Я бы знала, как им вертеть. А мой... был да сплыл, как все.

— Валентина Сергеевна, если Анна не будет против, вы также можете располагать мной. Я буду рад услужить и вам — в пределах разумного, конечно, — предложил я искренне.

— А «в пределах разумного» — это как? — в её тоне вновь зазвучал лёгкий вызов.

— Это значит — в моё свободное время и если это не вредит моему здоровью, а значит, и моей способности заботиться о вашей дочери.

— Честно говоря, дел по дому у меня накопилось немало. Мужских рук не хватает, — сказала она, изучающе глядя на меня.

— Буду считать ваши пожелания приказами, — ответил я просто.

— Приказами? — она откинулась на спинку стула, явно ошеломлённая. — Ты серьёзно?

Похоже, в её жизни не встречались мужчины, готовые не просто помочь, но и подчиниться с такой готовностью. Она молчала, и я решился на откровенный жест.

— Чтобы вы не сомневались в моей искренности, Валентина Сергеевна, позвольте мне встать перед вами на колени. Так вам будет проще увидеть во мне не просто зятя, но и вашего почтительного слугу.

— Передо мной? На колени? — она ахнула. — А перед Аней ты тоже...?

— Постоянно. Это моя естественная позиция перед ней.

— Ну, если перед ней... — она махнула рукой, давая негласное разрешение, но в её взгляде читалось напряжённое ожидание.

Я опустился на колени на прохладный паркет её гостиной. Поза была знакомой и комфортной.

— Приказывайте, моя госпожа.

— Ох... — она смущённо провела рукой по волосам. — Ладно... Вынеси мусор. И... полы помой, пожалуйста. Во всей квартире.

Я бросился выполнять. Вынес мусор, тщательно вымыл полы во всех комнатах её уютной, но просторной квартиры, а заодно, заметив небольшой беспорядок в прихожей, начисто протёр всю обувь в шкафу-стеллаже. Когда я заканчивал это дело, Валентина Сергеевна, заварив ароматный кофе, заглянула в коридор.

— Ты... мою обувь начищаешь? — спросила она, опустив глаза на блестящие туфли в моих руках.

— Да. Простите, я действовал по собственной инициативе. Вы не приказывали. Я просто считаю, что ухаживать за обувью женщины — почётная обязанность мужчины, если ему выпадает такая честь. Хотел услужить.

— Галантный, чёрт возьми, — пробормотала она, но в углу её губ заплясала улыбка. — Ну, раз тебе это в кайф... Только я не пойму, это у тебя фетиш такой?

— Отчасти, — признался я без стыда. — Во многом моя любовь к Анне началась именно с её туфелек. Она забыла их у меня однажды после пары. Для меня они стали символом её изящества, её недоступности тогда.

— И что ты с ними делал? — её любопытство явно перевешивало смущение.

— Поклонялся, — честно ответил я. — Стоял перед ними на коленях. Целовал носок, где касалась её пальчики. Вдыхал едва уловимый запах внутри, представляя её шаг. Это был мой тихий, тайный ритуал обожания.

— Боже мой... Странный ты, — прошептала она, но в её глазах уже не было насмешки, а лишь глубокая задумчивость. — Поцелуй и мою. Ту, что в руках держишь.

— Благодарю вас за доверие, — я почтительно поднёс к губам изящный лодочек на каблучке и оставил на его лаковой поверхности лёгкий поцелуй. — Видите? Теперь и я у вас под каблучком.

— Ладно, оставайся, — кивнула она, и в её голосе впервые прозвучала некая принятая власть. — Идём, кофе остывает.

Но я не встал. Вдохновившись её принятием, я склонился ниже.

— Валентина Сергеевна... Позвольте мне завершить знак почтения. Поставьте, пожалуйста, вашу ногу мне на голову.

Наступила пауза. Я слышал только тиканье часов в гостиной. Затем я почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение подошвы её домашней туфли к моим волосам. Она не давила, просто утверждала своё положение.

— И... тебе это нравится? — её голос прозвучал сверху, тихо и немного смущённо.

— Очень, — выдохнул я, и это была чистая правда. В этом жесте была не унизительность, а глубокая, почти мистическая связь, признание её авторитета, её места как старшей женщины, матери моей жены, моей второй госпожи. — Это честь для меня.

Так я обрёл не только жену, но и ту, чьё расположение и доверие стало для меня почти столь же важным. Валентина Сергеевна быстро освоилась в роли моей второй госпожи. Она с достоинством, иногда с лёгкой иронией, но всегда с растущей теплотой принимала мои знаки внимания. Я с трепетом целовал её руки, когда мы встречались, а если она, устав после работы, позволяла сделать массаж стоп, это становилось для меня высшей наградой.

Я покрывал поцелуями каждый сантиметр её ухоженных ступней, от кончиков пальцев до пятки, чувствуя под губами её расслабление, слыша её тихий, довольный вздох. В эти моменты её дыхание становилось глубже, ровнее, а в тишине комнаты витало особое, почти электрическое напряжение понимания. Я знал, что между нами установилась уникальная, тонкая связь, и эта мысль наполняла меня странным, сложным счастьем. Самое интересное, как я смутно догадывался, было ещё впереди. И я с покорностью и тихой радостью ждал, куда приведёт меня эта дорога преклонения и служения.

Властная женственность

Прошел год с тех пор, как моя жизнь обрела свой истинный, полный смысла вектор — служение Анне и её матери, Валентине Сергеевне. Анна подарила миру чудо — нашу дочь, Лилю. Я не сомневаюсь, мы воспитаем её настоящей принцессой, будущей госпожой, чьи пяточки будут достойны самых нежных поцелуев. А пока я осыпаю ими её крохотные, бархатистые стопы, шепча клятвы вечной преданности.

Разумеется, Анна освобождена от всех бытовых тягот. Её мир — это Лиля, её покой и её удовольствия. Я нахожу глубочайшее удовлетворение в том, чтобы наш дом сиял чистотой, пахнул свежей выпечкой, а её гардероб был безупречен. Я — руки, ноги и сердце этого маленького царства, где она — бесспорная королева.

Раз в неделю, по её прямому приказу, Анна, поставив свою изящную стопу мне на затылок, повелевает: «Иди. Маме нужна твоя помощь. Сделай всё, как следует». И я с радостью, почти с ликованием, спешу исполнить. Ещё бы! Ведь меня ждёт другая честь — преклониться перед Валентиной Сергеевной. Целовать её ноги, читать в её глазах смесь снисходительности и скрытой благодарности, и... Да, всё вело к этому, и однажды случилось неизбежное.

— Скажи мне, Максим, — голос Валентины Сергеевны прозвучал задумчиво, когда я заканчивал полировать паркет в её гостиной. — Я ведь ещё не старая развалина, правда? Во мне ещё есть то, что может привлекать мужчин?

Она стояла, облокотившись о косяк двери, и в её позе была уязвимость, которую я раньше не замечал.

— Валентина Сергеевна, — я выпрямился, глядя на неё с искренним восхищением. — Вы прекрасны. Любой мужчина, удостоенный вашего внимания, считал бы за высшее счастье оказаться у ваших ног.

— Ты и так у моих ног, — она усмехнулась, но усмешка была грустной.

— И это моя великая радость, — подтвердил я.

— Но не все такие, как ты. Я... я уже почти забыла, что такое прикосновение мужчины, которое ищет не услуги, а наслаждения, — она отвернулась, глядя в окно. — Сочувствуешь?

— Искренне.

— Сочувствия мало. Ты... ты мог бы помочь, — её слова повисли в воздухе, густые и многозначительные.

— Я? Но как? Представить вам кого-то? У меня в кругу...

— Я не о том, — она перебила меня, обернувшись. Её взгляд был прямым, смелым, но в глубине таилась мольба. — Ты сам. Ты мог бы... проявить ко мне ласку. Иного рода.

Сердце замерло на мгновение. Я опустил глаза.

— Валентина Сергеевна... Я не могу быть неверен Анне. Она — моя жизнь.

— Кто говорит об измене? — её голос смягчился. — Речь о служении. О внимании. Анна сама рассказывала, какой ты... искусный в искусстве ласкать женщину. Она этим очень довольна.

В её словах была не просьба, а уже почти утверждение. Воздух в комнате стал густым и сладким.

— Если... если вы прикажете, — прошептал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок волнения. — Если это будет ваше прямое повеление.

— Да, Максим, — её голос вновь обрёл твёрдость. — Я приказываю.

Она сделала шаг вперёд, медленно, с королевским достоинством, приподняла подол своего платья и раздвинула ноги. Нижнего белья не было. Мой взору открылось величественное, зрелое лоно, ухоженное, с серебристой проседью в аккуратной, мягкой завивке волос. «Она ждала. Она приготовилась», — пронеслось в голове. И следом — другая, дикая, зажигающая мысль: «Сколько страстей, сколько историй знает это сокровище?» От этой мысли кровь прилила к вискам.

Я опустился на колени, не сводя с неё почтительного взгляда. Потом, как перед святыней, склонил голову и коснулся губами самой сокровенной её части. Сначала почтительно, робко. Затем — ещё раз, уже увереннее, чувствуя под губами её тепло, её особый, терпкий и манящий аромат зрелой женщины.

— Лижи, — прозвучал над головой её властный, но уже дрогнувший шёпот. — Покажи, на что способен.

И я окунулся в этот ритуал с головой, вложив в него всё накопленное за год обожания, всю преданность, всё желание служить и угождать. Мой язык стал и инструментом, и молитвой. Я исследовал, ласкал, поклонялся, вслушиваясь в её учащённое дыхание, в сдерживаемые стоны. И когда её тело вдруг затрепетало, сжалось в судороге наслаждения, и волна её экстаза обрушилась на меня, я не отпрянул, а принял это как величайшую милость, с благоговением собрав каждую каплю.

— Молодец, зятёк, — её голос звучал хрипло и удовлетворённо, когда я наконец оторвался, всё ещё стоя на коленях. — Старательный. Очень старательный. Мне это... понравилось. Буду теперь пользоваться твоими услугами в этом аспекте регулярно. Возражения?

— Никаких, моя госпожа, — я поцеловал её бедро, затем мягко опустился ниже, чтобы коснуться губами её лодыжки. — Это высшая честь.

— Так и есть. Так что благодари меня, — она рассмеялась, но смех был уже другим, более интимным, доверительным.

Я в ответ осыпал поцелуями её стопы, сливая воедино поклонение слуги и новую, странную близость любовника-адепта.

С этого дня ритуал утвердился. Раз в неделю я приходил, убирал, преклонялся и затем, по её повелению, отправлялся в её спальню, чтобы длительным, почти медитативным куннилингусом воздать хвалу её женственности. Она была Королевой-матерью, а я — её преданным пажом, чьим языком она позволяла себе наслаждаться.

Однажды, после особенно долгой и страстной сессии, мы сидели на кухне за кофе, который, разумеется, приготовил я.

— Скажи, Максим, — задумчиво помешивая ложечкой, начала Валентина Сергеевна. — Откуда в тебе это? Такая преданность жене, такое... усердие в служении мне. Ты с такой гордостью носишь свои рога, будто это не символ обмана, а знак отличия.

Я вздрогнул, не поняв.

— В смысле? Какие рога?

— Ну, как какие? — она подняла на меня удивлённый взгляд. — Тебе же нравится быть рогоносцем. Разве нет?

Мир вокруг на мгновение потерял чёткость.

— Я... я не совсем понимаю, о чём вы.

— Неужели? — её брови взлетели вверх. — А я-то думала, ты в курсе. Думала, у вас с Аней такой уговор.

— Какой уговор? — голос мой прозвучал чужим, сдавленным.

— Ну... что пока ты здесь, у меня, она... принимает у себя гостя. Того самого, с института. Он иногда бывает в городе, навещает её. Я искренне полагала, вы всё обсудили... Ты же у нас такой понимающий, такой галантный.

Казалось, пол ушёл из-под ног. В ушах зазвенело.

— Она... Анна... с ним? — я едва выдохнул, чувствуя, как жгучая волна жара, а следом — леденящего холода, накатывает на меня. — Но я же... я её люблю...

— Вот и люби, милый, — её голос прозвучал почти нежно, но в нём не было и тени сомнения. — Что изменилось? Она — твоя Госпожа. А Госпожа волен распоряжаться своим телом и своим временем как пожелает. И рабу не подобает ревновать, а подобает служить и принимать.

Слова её били по сознанию, но странным образом находили отклик в самой глубине моей запутанной души. Да. Она права. Это был жестокий, но логичный финал моей философии.

— Да... — прошептал я, опуская голову. — Да, вы правы. Я её раб. Только её раб.

— Вот и славно, — она протянула ногу. — Поцелуй и иди. Возвращайся к своей Госпоже. Должно быть, она ждёт.

Я почтительно коснулся губами её ступни, и это действие, привычное и ритуальное, на секунду вернуло почву под ноги.

Дома я открыл дверь тихо, почти крадучись, прислушиваясь. Вдруг... Но нет. В прихожей царила тишина, лишь пара изящных туфелек Анны валялась у порога. Я поднял их, машинально поднёс к губам, вдохнув знакомый аромат кожи и её духов, затем аккуратно поставил на полку. Сердце бешено колотилось.

Анна полулежала в гостиной на диване, закутанная в лёгкий шелковый халат, распахнутый на груди. Лицо её было безмятежным, на губах играла усталая, довольная улыбка. Она напоминала сытую, ласковую кошку, греющуюся на солнце. Значит, визит был приятным. Значит, она счастлива.

— Милая, я вернулся от мамы, — мой голос прозвучал хрипло. — Сделал всё, как ты велела. Всё, как ей нравится.

— Молодец, — она лениво потянулась. — Мама звонила. Хвалила тебя.

— Дорогая... — я сделал шаг вперёд, опускаясь на колени у дивана. — Позволь... позволь мне теперь послужить тебе. Сейчас. Пожалуйста.

Она приподнялась на локте, её взгляд стал пристальным, изучающим.

— Даже после того, что мама тебе, наверное, проболталась? — спросила она тихо, без смущения.

— Да, — страстно выдохнул я. — Теперь я хочу этого ещё больше. Вдвойне. Втройне.

Лёгкая улыбка тронула её губы.

— Какой же ты удивительный... Но знаешь, я ещё не успела принять душ. Я схожу быстро...

— Нет! — воскликнул я, хватая её руку и прижимая к губам. — Умоляю, не надо. Я хочу тебя такой. Совершенно такой, какая ты есть сейчас. Позволь мне... поклониться.

Её глаза расширились, в них вспыхнул знакомый, властный огонёк.

— Ох, Максим... ты всегда умеешь... Ну что ж, — она откинулась на подушки, грациозно раздвинула ноги, открывая взгляду сокровенное. — Приступай. Покажи свою преданность.

Я приник к ней, и первый же вкус, первый же аромат — смесь её естества и явного, чужого, мужского запаха — ударил в голову, как удар тока. От этого осознания, от этого предельного, сокрушительного унижения, я ощутил такой прилив животного возбуждения, что мир поплыл перед глазами. «Нужно будет... нужно будет обсудить с ней мужской пояс верности», — мелькнула смутная, покорная мысль.

И я погрузился. Я целовал, ласкал языком, проникал вглубь, вылизывая, сосал с исступлённой нежностью, пытаясь смешать в себе всё: и свою любовь, и её измену, и своё рабство, и её свободу. Анна извивалась, стонала, её пальцы впивались в мои волосы.

— Да... да, раб, вот так... глубже... хорошо... — приговаривала она сквозь стон.

Я не мог ответить словами — мой язык был занят священной службой. Но мои мысли кричали: «Да, Анна! Да! Я твой раб. Твой навсегда. Развлекайся с кем хочешь, дари своё тело кому пожелаешь — я всегда буду здесь. У твоих ног. У твоего лона. Твоё счастье — мой закон, твои желания — моя судьба».

И, судя по тому, как её тело откликалось на мою ласку, как её рука нежно гладила мою голову в финале, она понимала это без слов. Она принимала мою жертву, мою преданность во всей её полноте. И значит, впереди нас ждала не простая, не обычная, но наша жизнь. Та самая, странная, извилистая, полная служения и смирения, в которой я, наконец, обрёл своё полное, безоговорочное счастье.