Обращение к читателям:

Рассказ написан в стиле "нуар".

Во время прочтения, пожалуйста, не поленитесь, найдите на Ютубе композиции для прослушивания на фоне:

1 часть: Bohren & der Club of Gore - Midnight Walker

2 часть: Adaptation of the Koto Song - The Kilimanjaro Darkjazz Ensemble

3 часть: Black Chamber - Teleology

4 часть: Bohren & der Club of Gore - On Demon Wings

Спасибо за прочтение.

1.

В Бостоне дождь - свидетель, который знает слишком много, чтобы говорить.

Он просто смотрит, как город гниет, как люди предают друг друга, как надежда умирает в переулках между потертыми кирпичными зданиями, и молчит, потому что в этом городе правда никому не нужна, а ложь стоит дешево и продается на каждом углу, как размалеванная шлюха на обочине трассы за двенадцать долларов.

Он сидит за столиком в кафе на Бойлстон-стрит и смотрит сквозь запотевшее окно, как она выходит из парикмахерской через дорогу.

Ее новая укладка блестит лаком под уличными фонарями, которые только начинают загораться в вечерних сумерках. Красная помада - цвет крови, цвет греха, цвет того, что должно было остаться только между ними двоими, но теперь размазано по чужим губам и телу. Чулки со швом, аккуратным и ровным, как линия судьбы на ладони протянутой гадалке, которая, отшатнувшись, предсказывает тебе смерть сегодня. Для него она так не наряжалась уже года два, может, больше - он перестал следить за временем, когда понял, что оно работает против него, медленно и методично разрушая все, во что он верил, все что любил.

Он пьет остывший кофе без сахара, и горечь обжигает язык, смешиваясь с горечью знания, которое лежит в нем тяжелым камнем с того самого дня, когда он нашел первую улику - рубашку со следом помады на воротнике, которую она забыла спрятать в стирке. Не его рубашке.

В кармане его пальто лежит “Кольт”, и его вес - единственное, что кажется реальным в мире, где все остальное превратилось в дым и пыль, в иллюзии и предательства, в слова, которые ничего не значат. Пыль и дым, в которые превратилась его любовь.

Два патрона в барабане. Больше не нужно, потому что в этом городе, в этой жизни, в этой истории, всегда есть только два главных героя - тот, кто предает, и тот, кого предали, и третьего не дано, потому что остальные - просто декорации, фон, тени на стене.

Она оглядывается через плечо, и ее движения торопливы, как у загнанной лани, которая чувствует дыхание хищника на своей шее, но все равно бежит вперед, потому что остановиться - значит умереть.

Она ждет кого-то, и он знает кого именно, знал всегда где-то в той темной части своего сознания, куда боялся заглядывать, просто отказывался верить, цепляясь за последние клочки той иллюзии, которую называют браком, семьей, любовью.

А теперь верит, потому что видел счета из отеля “Парксайд” в ее сумочке, которую она забыла закрыть, потому что чувствовал чужой запах на ее коже, когда она возвращалась домой поздно вечером с ложью о встречах с подругами, потому что она перестала смотреть ему в глаза во время завтрака, и это говорило ему больше, чем тысяча улик.

Черный “Бьюик” подъезжает к тротуару, вода брызгает из-под колес, и в этих брызгах отражаются грязные неоновые вывески, превращая лужу на тротуаре в калейдоскоп лживых обещаний.

Дверь открывается изнутри - жест джентльмена, жест того, кто ухаживает, кто уже победил. Он знает эту машину так же хорошо, как знает собственное отражение в зеркале, которое с каждым днем становится все более чужим. Знает того, кто за рулем, и это знание жжет изнутри сильнее любого яда. Дуглас. Дуглас мать его Кесснер, с его идеальной улыбкой, безупречной прической и крепким рукопожатием. Его лучший друг со школьных времен, когда они были еще достаточно молоды, чтобы верить в дружбу и честь.

Тот самый Дуглас, который был шафером на их свадьбе и произносил речь о дружбе, которая будет длиться вечно. Который пил виски в их гостинной каждую пятницу, сидя в кресле у камина, и рассказывал анекдоты, от которых она смеялась тем самым смехом, который он когда-то считал “своим”. Который клялся в дружбе до гроба, не уточняя, что гроб он копает для того, кого называет своим лучшим другом.

Она быстро садится в машину, и дверь захлопывается с глухим звуком, похожим на выстрел или на удар сердца, которое делает последний рывок перед тем, как остановиться навсегда. Машина трогается с места, растворяясь в потоке других машин, других жизней, других маленьких семейных драм и трагедий, которыми пропитан этот город до самых его каменных костей.

Он выходит на улицу, и дождь хлещет по лицу ледяными ладонями, но он не чувствует холода, потому что внутри жар, жар, который не потушить ничем, кроме крови, кроме справедливости, которой она заслужила.Финала, который уже написан в сценарии этой грязной маленькой пьесы под названием “жизнь”.

— Такси! - его голос звучит хрипло, как будто он не говорил несколько дней, хотя этим утром он еще желал ей доброго утра, и она кивнула в ответ, не отрываясь от газеты, и это было их последнее чаепитие, хотя мира между ними не было уже давно.

Желтый седан тормозит у обочины, и водитель - пожилой ирландец с лицом, похожим на печеный картофель, изъеденный временем и виски - оборачивается с выражением того, кто видел в этой жизни все и больше ничему не удивляется.

— Куда едем, приятель? - ирландец устало ухмыляется, но ухмылка пропадает с его лица как только встречается глазами с его ледяным взлядом.

Он указывает на “Бьюик”, который сворачивает на Тремонт, его задние фонари краснеют в сумерках, как глаза дьявола.

— Вон за той машиной. Не теряй ее из виду.

Водитель оборачивается полностью, и его маленькие, злые глаза оценивают пассажира с профессиональным интересом человека, который знает, что слежка - это всегда деньги, а деньги в этом городе - единственное, что имеет значение, когда все остальное превратилось в грязь, кровь и дерьмо.

— Слежка, значит? Жена с любовником или любовница с мужем? - он ухмыляется, показывая кривые желтые зубы.

— Двадцать долларов сверх счетчика, если не упустишь их, - он не отвечает на вопрос, садится в машину на переднее сиденье и выжидающе смотрит на водителя.

Ирландец усмехается шире и давит на газ, и такси вливается в поток машин, становясь частью этой бесконечной гонки, в которой никто никогда не приходит к финишу.

2.

Город проплывает мимо окон, как в замедленной киноленте.

Витрины магазинов с манекенами, которые улыбаются пластиковыми гнилыми улыбками, обещая счастье за три доллара девяносто девять центов. Прохожие под зонтами, согнувшиеся под тяжестью дождя и собственных темных секретов, спешат домой, в иллюзию тепла и уюта. Афиши кинотеатров, где Монро улыбается с экранов, обещая любовь и страсть, но он знает, что она просто актриса, играющая роль в чужом фильме, и за кулисами тоже слезы, предательство, одиночество и смерть. Ложь повсюду, она пропитала этот город, как сырость пропитывает стены старых домов, разрушая их изнутри медленно, но неизбежно. Но сегодня что-то должно будет прорваться наружу.

“Бьюик” петляет по улицам, то ускоряясь, то замедляясь на светофорах, и он следит за каждым его поворотом, каждым маневром, как охотник следит за дичью, зная, что развязка близка, что все идет к той точке, где не будет возврата, не будет выбора, не будет ничего, кроме того, что он решил сделать. Машина останавливается на красный свет на перекрестке, и он видит ее силуэт на заднем сиденье сквозь запотевшее стекло. Она откинула голову на подголовник, линия ее шеи изящна и беззащитна, и когда-то он целовал эту шею, и она закрывала глаза от удовольствия, но сейчас она откидывает голову для другого, смеется для другого. Дуглас что-то говорит, поворачивая голову к ней, его рука лежит на руле уверенно, как будто он владеет не только этой машиной, но и всем миром вокруг, всем, что когда-то принадлежало другому - домом, женой, будущим, которое теперь сгорает дотла.

— Похоже, мы едем к докам, - бормочет ирландец себе под нос, но он ошибается, потому что предательство обычно происходит не в темноте портовых складов, а в приличных местах, под светом фонарей, в отелях, где портье не задает лишних вопросов за верно назначенную цену.

Они сворачивают на Арлингтон, потом на Коламбус-авеню, и каждый поворот приближает их к развязке, к той точке, где кончаются все дороги и начинается только одна - та, что ведет в никуда. “Бьюик” притормаживает у небольшого отеля с облезлой вывеской.

“Парксайд” - три этажа из красного кирпича, потемневшего от времени и дождей. Неоновая вывеска мигает через одну букву, “P - R K - I D -”, как будто даже название не может существовать целиком в этом месте, где все разрушено и сломано. Дешевое место для дешевых свиданий, для тех, кто не хочет оставлять следов, для тех, кто прячется от чужих глаз. Но следы всегда остаются, как и глаза, которые все видят и помнят, разумеется, за соответствующую цену в долларах.

Они выходят из машины под дождем, и Дуглас открывает ей дверь с той же заботливостью О да, он всегда был джентльменом - со школы, с кампуса - всегда правильные слова, правильные жесты, идеальная правильная маска, за которой прячется гнилая душа предателя.

Она поправляет волосы, и ее платье, то самое, синее, облегающее, которое он купил ей на годовщину - мокрое от дождя, прилипает к телу, которое больше не принадлежит ему, если вообще когда-нибудь принадлежало. Они входят в отель, и дверь закрывается за ними, закрывается окончательно, как крышка гроба.

— Останови здесь, - его голос звучит спокойно, слишком спокойно для человека, который уже принял решение и теперь его не остановит никто.

Такси паркуется в двадцати ярдах от входа в отель, под сломанным грязным фонарем, который перестал гореть несколько лет назад. Он достает бумажник из внутреннего кармана пиджака и кладет две двадцатки на переднее сиденье.

— Забудь, что видел меня сегодня.

Ирландец прячет деньги в карман засаленной рубашки и кивает с пониманием человека, который знает, что в этом городе забвение стоит дешево, а память - слишком дорого. Гораздо дороже сорока долларов.

Он выходит под дождь, который теперь льет еще сильнее, как будто Небо решило смыть все грехи этого города разом, как тогда, две тысячи лет назад. Но он понимаеет, что некоторые грехи не смыть водой, они въедаются в кожу, в кости, в душу, и остаются там навсегда. Только кровью.

Вода стекает по воротнику пальто, холодная и равнодушная, но ему все равно, потому что холод снаружи - ничто по сравнению с той ледяной пустотой, которая поселилась внутри три месяца назад, когда он понял, что потерял ее навсегда. Он смотрит на дверь отеля, и каждая секунда растягивается в вечность, потому что это последний момент, когда еще можно отступить, развернуться, уйти, вернуться домой, сделать вид, что он ничего не знает, жить дальше в этой удобной комфортной лжи. Но он уже давно переступил черту, ту невидимую границу между жизнью до и жизнью после, и дороги назад нет, как нет дороги назад из ада, когда ты уже ступил на его порог.

Он переступил эту черту в ту секунду, когда достал отцовский револьвер из пыльной коробки в подвале, среди старых фотографий их медового месяца и свадебных подарков, которым они так радовались семнадцать лет назад. Когда зарядил его, и металлические патроны щелкнули в барабане со звуком, не оставляющим выбора. Когда положил оружие в карман пальто и вышел из дома, не оглядываясь на фотографию на каминной полке, где они улыбаются, еще молодые и счастливые, не зная, что счастье - это просто пауза между ложью и предательством.

Он входит в отель, толкая тяжелую стеклянную дверь, на которой зигзагом красуется трещина, словно молния, застывшая навсегда.

Вестибюль встречает его запахом плесени, табака и дешевого дезинфектора, который не стирает грязь, а просто маскирует ее под слоем химического аромата. Старый линолеум затерт до дыр, и в этих дырах видна история этого места - тысячи шагов, тысячи встреч, тысячи предательств и измен, которые случились здесь до него и случатся уже после.

За стойкой портье - тощий паренек лет двадцати с прыщами на лбу и редкими сальными волосами, зачесанными назад, читает какой-то дурацкий комикс, и на обложке нарисован супергерой в красном плаще, в очередной раз спасающий мир. Но в реальности героев не бывает, есть только жертвы и их палачи. Он не поднимает глаз, погруженный в нарисованный кричащими красками мир, где добро побеждает зло, где справедливость торжествует, где все заканчивается хорошо для всех.

— Мужчина и женщина, только что зашли. Какой номер ты им дал? - он старается говорить ровно, но голос все равно звучит хрипло, как будто что-то застряло в горле и не дает дышать.

Портье медленно отрывает взгляд от комикса, смотрит на него оценивающе маленькими глазками, в которых читается вся мелочность его натуры.

— Не помню таких, - он пожимает плечами и возвращается к чтению, но пальцы, перелистывающие липкие страницы, слегка дрожат.

Ложь. Все написано на его лице, в каждой складке его тощей шеи, в каждом нервном тике. Портье все прекрасно помнит, помнит каждую пару, которая входит в эту дверь, потому что это его работа - помнить и молчать, молчать за деньги, за ту цену, которую платят те, кто хочет скрыть свои грязные тайны от тех, кого предают.

Он достает из кармана десятку и кладет на стойку перед портье, купюра лежит между ними, как мост... или пропасть. Портье смотрит на деньги, потом на него, и в его взгляде сражаются жадность и страх, два главных двигателя жизни в этом городе.

— Я ничего не видел, и ничего не помню, - качает головой, но глаза его прикованы к купюре.

Он добавляет еще одну десятку кладет рядом с первой, и теперь на стойке лежат двадцать долларов - цена молчания или цена предательства, зависит от того, с какой стороны смотреть. Портье облизывает губы, но не решается ничего сказать.

Ему становится ясно, что деньгами здесь не обойтись, что нужно что-то еще, что-то более убедительное, веское.

Он наклоняется через стойку, его лицо приближается к лицу портье так близко, что тот может почувствовать его дыхание, и в этом дыхании чувствуется угроза. Его голос тих, но в нем слышна сталь, которая режет острее финского ножа.

— Слушай меня внимательно, сынок, потому что я скажу это только один раз.

— Я могу положить еще двадцатку и ты пойдешь сегодня домой с деньгами в кармане и забудешь, что я вообще здесь был.

— Или я могу зайти за эту стойку и сделать так, что ты будешь есть через трубочку следующие полгода, лежа в собственном дерьме и моче, которые не успеет убрать сиделка. Выбор за тобой, и у тебя есть пять секунд, чтобы его сделать.

Портье бледнеет так сильно, что прыщи на его лбу выделяются красными пятнами на белой нечистой коже. Кадык дергается на тощей шее, как будто он пытается проглотить свой страх, но это невозможно - он видит перед собой этот холодный немигающий взгляд, и его рот беззвучно открывается, как у рыбы, выброшенной после шторма на берег.

— Триста пять. Третий этаж. В конце коридора, - слова вылетают из него скороговоркой, и он явно облегченно вздыхает, когда произносит их, как будто сбросил с себя тяжесть знания, поделившись с тем, кому оно было необходимо.

Он кладет поверх купюр еще двадцатку.

— Это за молчание. И если ты откроешь рот ближайшие сутки, я вернусь, и тогда эти деньги я запихаю тебе в рот и вытащу через зад. Или наоборот, по настроению.

3.

Лестница узкая и скрипучая, ступени истоптаны тысячами ног, которые ходили здесь вверх и вниз, с надеждой или с отчаянием, с любовью или с ненавистью, но всегда с маленький грязной тайной. Каждая ступень стонет под его весом, как будто жалуется на бремя, которое несет со дня открытия отеля, на все эти секреты, всю боль, которая пропитала дерево до самой его гнилой сердцевины.

Он поднимается медленно, считая ступени, считая секунды, считая удары своего сердца, которое бьется слишком громко, слишком быстро, как будто пытается выпрыгнуть из груди. Нет, волнения нет, как нет и колебаний и сомнений в правоте, в том, что он собирается сделать. Левая рука сжимает деревянные перила, шершавые и липкие от грязи. Правая - в кармане пальто, пальцы плотно обхватывают рукоять револьвера.

Первый этаж остается внизу, и откуда-то из-за закрытых дверей доносится музыка - джаз, медленный и тягучий. Саксофон плачет о чем-то потерянном навсегда, о любви, которая умерла, о надежде, которая сгорела дотла, и в этом плаче слышна вся боль этого города, всех его жителей, всех тех, кто когда-то верил, что может быть иначе.

Второй этаж встречает пустым коридором с облупившимися обоями. Двери номеров закрыты, но за ними продолжается видимость жизни - за одной слышен мужской смех, пьяный и фальшивый, за другой - плач женщины, тонкий, жалобный, и эти звуки сливаются в жуткую какофонию.

Третий этаж.

Номер триста пять находится в конце коридора, самый последний, как будто специально спрятанный от посторонних глаз. Дверь обшарпанная, краска местами облезла до голого дерева. Номер прибит криво, цифры из латуни потускнели и покрылись чем- зеленым.

Он останавливается перед дверью, и время замирает, как будто мир задержал дыхание, ожидая то, что должно произойти дальше. Прислушивается, тишина. Может, он ошибся и они просто разговаривают о чем-то, просто встретились, чтобы обсудить что-то, может, все не так, как он думает?

Но он знает, что это самообман, последняя попытка его разума защититься от того, что его сердце знает уже наверняка. Он знает, зачем они здесь, знает, что происходит за этой дверью, и это знание жжет его изнутри сильнее любого огня.

Он опирается плечом о холодную стену коридора.

Пот выступает на лбу, стекает по вискам, смешиваясь с дождевой водой, которая все еще капает с волос. Рука дрожит, и он сильнее сжимает пальцы на рукояти револьвера, заставляя себя успокоиться, заставляя дыхание выровняться. Дышит глубоко - раз, два, три, четыре - как учил его отец когда-то давно, когда они ходили на охоту, когда жизнь еще казалась простой, любовь - прекрасной, а смерть - далекой и нереальной. Тем, что случается с кем-то другим из утренних газет и полицейских сводок.

И тогда он слышит. Сначала тихо, почти неразличимо, как шепот или как стон ветра. Потом громче, яснее, отчетливее. Звуки. Те самые звуки, которые преследовали его в кошмарах последние три месяца, с тех пор как он начал подозревать, с тех пор как первые улики стали складываться в общую картину, которую он отказывался понимать и принимать до последнего дня. Ее голос, задыхающийся и страстный, звучащий не так, как тогда, когда она была в его объятиях. Громче, нежнее.

Что-то рвется внутри него, что-то окончательно ломается с тихим хрустом, как ломается сухая ветка в лесу под ногой. Не сердце, сердце разорвалось еще раньше, еще тогда, когда он все понял и осознал. Это что-то другое, более глубокое, последняя капля надежды на то, что все может быть иначе, последняя иллюзия того, что он еще может простить, забыть, вернуться к тому, что было раньше, хотя никакого “раньше” уже нет и не будет.

Он достает револьвер из кармана, чувствует его холодный вес. Барабан вращается с тихим, почти нежным щелчком - один, два - проверяя, на месте ли патроны. Два патрона в двух камерах. Их достаточно, достаточно для того, что должно быть сделано, для той справедливости, которую не найти в судах и полицейских участках. Только здесь, в этом грязном коридоре, в этом моменте их общей жизни, когда все сходится в одну точку и трое сталкиваются лицом к лицу.

Он делает шаг назад, отходит от двери на расстояние вытянутой ноги. Вдох, глубокий и последний, как вдох перед прыжком в пропасть. Выдох. Удар ногой, со всей силы, со всей ненавистью, со всем отчаянием, которое копилось месяцами.

Дверь вылетает с оглушительным треском, петли не выдерживают удара и вырываются из старой гнилой древесины. Деревянные щепки летят по полу, как осколки его разбитой жизни, разбитой надежды, разбитого сердца.

4.

Комната, маленькая, убогая, пропахшая потом и дешевым парфюмом. Кровать у окна, застеленная серым бельем, которое стиралось сотни раз. Потертые обои, на которых когда-то были нарисованы розы, но теперь остались только грязные желтые пятна. Настольная лампа на тумбочке, тусклый фиолетовый свет.

Они на кровати, и эта картина врезается в его сознание, как клеймо, как то, что будет преследовать его до конца дней, если у него еще будут эти какие-то дни.

Время замирает, застывает, как будто кто-то нажал на паузу в этом фильме про любящую, счастливую когда-то пару.

Она оборачивается медленно, и в этом движении есть что-то почти нереальное, как в замедленной съемке. Глаза широкие, от шока или от страсти - он не может сказать точно. Губы приоткрыты, влажные и красные, та самая помада, которую он заметил еще тогда, у парикмахерской. Волосы распущены - идеальной укладки больше нет, падают на плечи, на грудь, которая вздрагивает от частого неровного дыхания. Синее платье скомкано на полу и лежит рядом с кроватью, там же мужской пиджак, рубашка, брюки - вся их одежда свалена в кучу, как и их мораль, честь, как все, что когда-то имело значение.

Дуглас сидит на краю кровати, замерший, как гипсовая статуя на могиле. Голова опущена, подбородок почти касается груди. Руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Дуглас не смотрит на него, не хватает смелости посмотреть в глаза тому, кого он предал, кому клялся в дружбе на его свадьбе.

Он стоит в дверном проеме, среди осколков двери, среди осколков своей жизни, и дуло револьвера в его руке направлено вниз. Пока еще вниз, но это временно, это пауза перед финалом. Молчит, потому что слова сейчас ничего не значат, потому что все уже сказано этой комнатой, этой кроватью, этой картиной предательства, измены. Он ждет, дает им последний шанс, последнюю возможность сказать что-то, объяснить, соврать, попросить прощения, хотя прощения уже быть не может, и их слова ничего не изменят.

Тишина тяжелая, густая, как туман над рекой рано утром, когда он с отцом ходил на охоту...

Она встает с кровати медленно, каждое движение кажется продуманным, осознанным. Не прикрывается простыней, не пытается скрыть наготу, как будто ей все равно, как будто стыд - это чувство, которое она оставила где-то в другой жизни, в их жизни.

Наклоняется за платьем. Натягивает его через голову, руки проходят в разрезы рукавов, ткань скользит по телу, которое больше не принадлежит ему, если вообще когда-то принадлежало. Руки слегка дрожат, пальцы не слушаются, когда она пытается застегнуть молнию на спине, но она не плачет, не умоляет, не извиняется. Просто одевается, как будто это обычный вечер, как будто ничего особенного не произошло, как будто предательство - это просто часть жизни, неизбежная, как дождь. Или как смерть.

Дуглас все так же сидит на краю кровати, голова склонена, плечи поникли, как у побежденного. Старый друг, лучший друг, брат по крови. Иуда, который предал самое святое - доверие. Он сидит и ждет, он понимает, что его ждет. Он знает, что за некоторые вещи приходится платить, и цена всегда высока, слишком высока для небольшой интрижки с женой бывшего друга. Бывшей женой бывшего друга.

Он поднимает револьвер медленно, рука больше не дрожит, потому что решение принято, потому что путь пройден почти до конца, и дальше уже некуда идти, только в ту тьму, которая в конце ждет всех.

Дуглас поднимает голову, медленно, как старик, которому уже тяжело двигаться. Лицо серое, как пепел, как смерть, как этот проклятый город в дождливый день. Губы белые, сухие, потрескавшиеся. В глазах страх, но не за себя. Это странно, но его страх - страх за нее, за то, что будет с ней, даже сейчас, даже в этот последний момент его жизни.

Он понимает, что Дуглас ее любит, любит по-настоящему, любит так, как возможно, никогда не любил ее он сам за все эти годы.

Время решать, время выбирать, время платить по счетам.

Первый выстрел разрывает тишину, оглушительный звук в маленькой комнатушке, звук, который разносится по стенам, по коридору, по всему этому проклятому отелю.

Второй выстрел следует сразу за первым, почти одновременно, два удара сердца, два вздоха, два финала.

Через полчаса портье, у которого руки дрожат так сильно, что он с трудом набирает номер на телефонном диске, вызывает полицию, и когда копы поднимаются на третий этаж, они находят в номере триста пять два тела - мужчины и женщины. Они лежат на полу в луже крови, которая уже начинает густеть, превращаясь из алой в цвет старого французского вина. Оба в голову, чистая работа.

Когда детективы спускаются вниз и спрашивают портье, может ли он опознать того мужчину, который поднимался на третий этаж незадолго до выстрелов, паренек качает головой, бледный как мел, и бормочет что-то про тени, про то, что лица он не видел, про то, что в этом отеле он вообще ничего не видит и не слышит, потому что ему еще здесь работать и жить. Детективы переглядываются, и в их взгляде сквозит усталость и понимание тех, кто знает, что правда в этом городе стоит дороже, чем сорок долларов на стойке, и что некоторые тайны так и остаются тайнами, погребенными под серыми стиранными простынями молчания и страха.

Утром, когда первый свет пробивается сквозь серую пелену дождя, который так и не прекратился за ночь, речной патруль вылавливает из мутных вод Чарльз-ривер еще один труп. Мужчина средних лет в пальто, карманы набиты камнями, как будто он боялся, что вода не удержит его, не примет его в свои объятия.

Когда его поднимают на берег, один из полицейских замечает, что в правой руке покойник все еще сжимает разряженный револьвер. В левом кармане находят обручальное кольцо - не на пальце, а именно в кармане, как будто он снял его перед тем, как шагнуть в пустоту с моста.

В Бостоне дождь - свидетель, который знает слишком много, чтобы говорить.