Часть I. Он

Это невыносимо.

Он пытался избавиться от этих мыслей, пытался убить свои чувства, но каждый раз возвращался и только сильнее проваливался в фантазии. Звуки, образы, позы. Каждый день он становился всё требовательнее и смелее. Что вчера казалось ему непреодолимой границей, сегодня уже было вполне допустимым, и он шёл к следующей черте.

Ему было страшно. Очень. Он твердил себе, что всё останется в его голове, никто и никогда не узнает, не пострадает. Иначе и быть не может... Проблема в том, что ему страстно хотелось, чтобы узнали, чтобы его словили на горячем, чтобы его секрет вскрылся как давно мучающий нарыв. Может... Глупо так думать, но, может, ему даже ответят взаимностью? Мечта! Конечно, так не бывает, в лучшем случае его сочтут больным. Или его научили так думать?

Он долго варился в своём грехе. Много думал, мерил и взвешивал. Находил оправдания, лазейки, риторические приёмы — всё, чтобы доказать свою нормальность. Всё, чтобы посмотреть на себя в зеркало и не отводить глаз в сторону. И у него получилось. Он смог укоренить в своей голове, что он нормален, что это мир неверно работает, а когда он видел или слышал осуждение своих идей, искренне удивлялся и даже начинал спорить с критикой у себя в голове.

Но одному было тяжело. Одному всегда тяжело. Он стал искать единомышленников, людей, которые такие же, как и он сам. И он нашёл. В интернете.

Интернет полон всевозможных извращений и извращенцев. Инцесту тоже нашёлся свой угол. Он ликовал. Вот оно, очередное доказательство, что он не так плох, как он о себе думал. Сотни и тысячи людей по всему миру мечтали о том же, желали перейти черту. Сорвать запрет. И так же, как и он, все они томились, заранее напуганные осуждением и отказом. Во многих странах мира инцест и вовсе уголовно преследуется! Можно согласиться, что стоит наказывать растлителей и насильников. Но как можно сажать в тюрьму совершеннолетних людей, что добровольно легли в одну постель?

Быстро стало понятно, что на многочисленных форумах, посвящённых теме, крайне мало людей, что действительно соприкасались с инцестом и были в нём заинтересованы всерьёз. Большинство воспринимало табу как приправу к пресытившему, бесвкусному блюду.

У кого бы он ни спрашивал, все рано или поздно оказывались выдумщиками, что так же, как и он, лишь мыслят, но не действуют. Как бы долго он ни искал, но так и не смог найти подлинный, доказанный инцест. Оставалось только спускаться в даркнет, но он опасался найти не то, что искал. К его несчастью, инцест нередко шёл рука об руку с грумингом, педофилией и насилием, или близко к тому, что вызывало большое раздражение. Он не хотел видеть себя в такой роли, тем более он не хотел, чтобы его так видели окружающие.

Чтобы хоть как-то справиться с поступающей страстью, он начал рисовать, и у него хорошо получалось. Очень скоро он освоил графический планшет и даже стал брать заказы. Зоофилия, гуро, ЛГБТ — за деньги его талант был готов на всё или почти всё. Тэги и фетиши множились с каждой новой работой, и он честно старался найти для себя что-то другое, новое. Всё безуспешно.

Дома он никому не рассказывал, на чём и как именно зарабатывает, отмахиваясь отговорками — «заработок в интернете», «биржа художников», «фриланс». Всем хватило этого комканого объяснения. Главное, что хорошо платят и ничего противозаконного. И только ей одной он чуть приоткрыл фронт своих работ, время от времени советуясь и даже показывая некоторые особенно удачные работы, сначала выбирая самые пристойные и безобидные, но, чем старше она становилась, тем откровеннее становились рисунки. Но были и те работы, что он никогда не показывал и не покажет.

В свободное время он писал её. Долго, вдумчиво. Он мог десяток раз переделывать одну-единственную деталь, пока не оставался доволен. Это стало его отдушиной. На холсте он мог сделать всё, что так долго хотел, во всех обстоятельствах и ракурсах.

Сначала он писал её одну. Она сама ласкала себя. Её пальцы были тонкие, длинные, между ними тянулась полупрозрачная паутина. Глаза стыдливо закрыты. Губы кривятся, сдерживаются, она не хочет, чтобы её услышали. Длинные каштановые волосы растрепались, упали на плечи. Спина по-кошачьи выгнута. Грудь игриво приподнята, на ткани отчётливо проступает острый силуэт сосков. Она одета в одну лишь растянутую майку, что давно потеряла цвет. Его майку. Пальцы ног напряжены, сжаты.

У него скопилась большая коллекция подобных изображений. Особенно много времени он тратил на лицо, стараясь передать даже самую малую деталь: ямочки на щеках, резкий угол скул, тонкие, от природы яркие губы, дуги бровей. Он старался добиться моментального узнавания, почти фотореализма.

Спустя десятки работ и сотни эскизов он начал добавлять себя. Единственное, что никогда не изменялось, — это её закрытые веки. Лишь однажды он нарисовал её зелёные, с ядовито-жёлтым кольцом глаза и тут же закрыл их двумя резкими, толстыми мазками. Он не выдержал. Он пытался вложить в них голод, но всё равно видел осуждение.

Когда она уходила из квартиры, он пробирался в её комнату, открывал шкаф, смотрел, трогал, пропускал между пальцев, ронял себе на лицо, вдыхал. Он старался запомнить, как выглядят её лифчики и трусы, чтобы как можно лучше отобразить их в своих работах. Так же он делал и в ванной комнате, выкрадывая её вещи из барабана стиральной машинки. Запах был не таким захватывающим, как его описывали в хентае, напротив, довольно противным, затхлым, приторно-едким. В первый раз он даже не осмелился довести всё до конца, но вскоре вернулся. Мысль, что она будет носить испорченную им вещь, очень возбуждала. Он представлял, как пропитанная им ткань натягивается при движении, как впивается в её кожу, трётся между половых губ или о соски.

Конечно, он не оставлял явных следов. После каждого спуска он тщательно очищал себя с её вещей, возвращая всё в стирку, пряча использованное под другими вещами. И пусть следов было не видно, только одного знания, секрета, что он сделал, что где-то между волокон, может, всё ещё есть частичка его семени, возводило удовольствие на новый уровень.

Он любил её. Хотел обладать. Съесть без остатка, чтобы больше никому не досталась.

Нередко ему удавалось обнять её, ущипнуть, пощекотать, маскируя это под шутку, как он говорил — «игривость». Его руки били по её бёдрам, даже пару раз шлёпали по заднице. Обнимал крепко, стараясь поглотить её тело своим. А во время щекотки, когда он неожиданно нападал на неё, смеясь и шутя, его пальцам удавалось ткнуть грудь. Он всегда чувствовал себя неправильно после этого, грязно, но не прекращал нападок.

Ещё ему несколько раз везло услышать, подтвердить, что она уже не маленькая, что она выросла, и у неё появились взрослые потребности.

Дверь в её комнату была закрыта, но он всё равно услышал. Шея вытянута вперёд, уши напряжены, ловят каждый шорох: лёгкий скрип кровати, шелест простыни под её телом, тихий вздох. Сердце колотится, руки беспомощно повисли. Звуки нарастают, пальцы скользят по коже, влажный чмок, когда она входит, дыхание учащается, прерывистое, сдавленное, она тоже боится, что её услышат. Он окаменел, загипнотизированный этим ритмом. Перед глазами поза — ноги раздвинуты, глаза закрыты.

В другой раз он словил её ночью. Он услышал, как она перебегает из своей комнаты в туалет. Он тогда сразу понял, что она хочет сделать.

Встал, снова коридор. Шаги осторожные, мягкие. Слишком близко подходить он боялся.

Чавкающие, влажные звуки. За стоном тянется стон. Она считала, что её никто не слышит и не услышит, поэтому была не так осторожна, как обычно. Он не мог поверить, как сильно ему повезло стоять так близко, на расстоянии нескольких полных шагов. Будь у него больше решимости, он мог бы войти и... что дальше?

Наконец, резкий спазм, всхлип и выдох, из неё полилось.

Он сбежал когда услышал шум воды, и тут же принялся рисовать застывший перед глазами образ. Он должен был перенести его, зафиксировать.

Она сидит в темноте, только бледный, искусственный свет телефона. Ноги раздвинуты, розовые трусики спущены до колен. Два пальца внутри, большой нажимает на разбухшую горошину клитора. Лобок жёсткий, колючий. Лицо смотрит вниз. Глаза закрыты. Язык соблазнительно облизывает уголок губ.

Он не мог остановиться.

Был случай, когда она попросила настроить ей слетевшую Windows и пока он был занят, она села за его компьютер. Не передать на бумаге, как он боялся, что она откроет не ту вкладку, не ту папку и увидит, узнает, что перед ней сидит чудовище, что только о ней и думает.

На лбу проступил пот. Пальцы барабанили по клавиатуре. Колено стало нервно подпрыгивать. Каждые несколько секунд он бросал косой взгляд на неё, на лицо, заглядывал в монитор.

Всё обошлось. Она не увидела. Она и не могла, всё спрятано, всё под паролем.

И даже больше. Она оставила ему подарок. Она зашла в свой аккаунт Google и не вышла, случайно синхронизировав и связав свой ноутбук и его компьютер. С того дня почти каждый вечер он заходил в её аккаунт и просматривал историю поиска, надеясь, что в какой-то момент она ослабит бдительность и введёт в строку поиска что-то непристойное, забыв о режиме инкогнито. Зачем? Ему было интересно, какие у неё фетиши, что ей нравится, под что она расслабляется. Больше всего он надеялся увидеть хоть что-то связанное с инцестом, получить подтверждение, что она тоже интересуется чем-то подобным. Но ничего не было. Лишь однажды он увидел один-единственный запрос — «хентай». Не название конкретного сайта, не конкретное видео, одно лишь слово.

Также он мечтал заглянуть в её телефон, надеясь, что там он найдет больше информации. Он даже узнал пароль, сказав ей, что его телефон разрядился и ему срочно надо позвонить. И даже подвернулся удачный случай, она в ванной, телефон на зарядке. Он уже его разблокировал но, на этом всё. Дальше пойти он не смог, последние остатки совести остановили его.

Рано или поздно он должен был попасться, должен был ошибиться. Он делал всё, чтобы этого не случилось, но, как уже было написано, он хотел быть пойманным. И это случилось, и он даже не подозревал, насколько давно.

Часть II. Она

Это невыносимо.

Она всегда чувствовала, что с ними что-то не так, но не могла назвать, рационализировать. Ещё в детстве, когда ей было лет десять-двенадцать, она замечала его косые взгляды, когда он думал, что она не видит. Она сидела за столом, делала уроки, а он проходил мимо, задерживался на пару секунд, смотрел на её ноги, на плечи, изгиб спины, бёдра, грудь. Как-то она его спросила, чего он уставился, а он только пожал плечами и обронил себе под ноги: «любуюсь». Она уже тогда понимала, почему он так смотрит и что это неправильно. В фильмах и книгах братья защищают, шутят, но не... не изучают с головы до пят. Ей было стыдно даже в своих мыслях признаваться в этих подозрениях. Что, если она ошибается? Что, если это её паранойя? Она представляла, как рассказывает маме: «Он странно на меня смотрит», — видела её горькое лицо, или того хуже, она просто не поверит. Он всегда был любимчиком. Нет, она не могла. Стыд колючим клубком застрял в горле. Может, это она неправильная, это в ней проблема?

А потом начались «игривости» — так он их называл. Он внезапно набрасывался, начинал щекотать, щипать за бока, иногда шлёпать по бедру или даже по попе, смеясь и крича. Она тоже смеялась, визжала, отмахивалась, но внутри всё замирало от смеси страха и странного, гадостно-приятного томления. Его пальцы были сильными, они впивались в кожу, оставляя лёгкие красные следы. Сначала она переносила это с трудом. Тело напрягалось, как струна, она отталкивала его, недостаточно сильно, чтобы не разрушить иллюзию игры, краснела, падала на пол, он тогда терялся и прекращал. При этом он очень трепетно относился к её личному пространству на словах. Часто спрашивал, комфортно ли ей, всё ли хорошо, показательно не заходил в её комнату. Постепенно она привыкла — или убедила себя, что привыкла. Тело адаптировалось, вместо паники приходило что-то тёплое, «игривое». Она стала отвечать — толкать, щекотать, даже шлёпать. Это стало их игрой, ритуалом.

Мама иногда ловила их. Она видела, как они слишком близко сидят на диване, как его рука задерживается на ее бедре под одеялом, как она не отодвигается, а только краснеет. Но она никогда не говорила ни слова. Просто отворачивалась, уходила в свою комнату или на кухню. Она любила своих детей, но, не умела это показать, кроме как много работая, возвращаясь домой выжатой. Главное для нее всегда было одно: чтобы в холодильнике была еда, чтобы была крыша над головой, чтобы дети ходили в нормальной одежде.

Он же всегда был к ней внимательным. Помогал с уроками, покупал мороженое. Она очень рано поняла, что у него к ней слабость, он не мог ей отказать. Если она просила: «Купи мне...», — он шёл в магазин и покупал. «Сделай мне чай», — и он делал. Даже приносил завтрак в постель, когда она болела или просто не хотела вставать. Это давало ей сладкое, тягучие ощущение власти. «Он меня любит, — думала она, — по-настоящему, больше всех».

Он часто говорил ей: «Я люблю тебя. Семья — это главное». Голос у него был тёплым, убедительным, будто уговаривал. Она слушала, кивала и постепенно начала повторять те же слова. Но сказать «и я люблю тебя» в ответ она так и не смогла — слова застревали где-то на полпути, казались слишком тяжёлыми, слишком опасными, слишком значимыми. Лишь однажды, на маленькой самодельной валентинке, она написала одно лишь — «Люблю». Девушки у него не было, он сидел один, ей было его жаль.

Он ревновал её к друзьям — особенно к мальчикам. Если она рассказывала о школьном приятеле или однокласснике, его лицо темнело, но он никогда не был против кого-то напрямую, он был мягче, хитрее. Ревность он маскировал под заботу, волновался, что её могут обидеть.

Она стала меньше рассказывать о друзьях, чтобы не провоцировать его, а потом и друзей стало меньше — она сама начала от них отдаляться. Боялась, что как-то проговориться, что кто-то спросит, что не следует. Она чувствовала огромное напряжение, стала раздражительна.

Однажды ночью, когда она задержалась за учебой, ей показалось, что он стоит за дверью её комнаты. Она лежала в постели с телефоном, в ногах учебники, свет экрана освещал лицо.

Сердце заколотилось так сильно, что она испугалась, что он услышит. Замерла, прислушиваясь. Дыхание? Шаги? Ничего. Но ощущение чужого присутствия было таким сильным — волнительным, почти осязаемым. Часть её хотела, чтобы он действительно был там, думал о ней, смотрел, желал. Но, пока она ещё не признавалась в этом.

Утром никто ничего не сказал. Может она ошиблась? Показалось или приснилось.

Сама не замечая того, она стала закрываться от всех, реже выходить на улицу, меньше общаться, больше времени проводить в интернете, праздно просматривая ролики на Ютуб или поглощая очередной сериал. Только он оставался всегда рядом — выслушивал её жалобы на школу, советовал, как справиться с тревогой, обнимал. Вечерами, они иногда собирались посмотреть фильм, ложились на диван, укрывались общим одеялом, прижимались друг к другу. Его рука ложилась ей на колено или внешнюю сторону бедра. Она закидывала одну из своих ног на него. Они сплетались, их кожа плавилась, слипалась. Ей было хорошо в эти момент.

Один из самых ярких случаев произошёл, когда ей было четырнадцать. Она стояла на кухне, под раковиной мусорное ведро, она чуть нагнулась, что-то выбрасывала, он подошёл и шлёпнул её по попе. Не сильно, но ощутимо. Она обернулась, слова вырвались сами: «Ты что, педофил?» Он тогда страшно побледнел. Ноги подкосились, он схватился за край стола, чуть не рухнул на пол. Глаза огромные, полные ужаса. Он что-то пробормотал, извинился, ушёл в свою комнату и закрылся. Целую неделю не смотрел на неё, не говорил. Она чувствовала себя виноватой. Она знала, что это неправильно, что она здесь жертва — его шлепок был неуместным, границу перешёл он, — но она всё равно была на его стороне. Он выглядел таким сломленным. Она представляла, как он сидит на кровати, глаза сверлят стенку. Может, он просто не понимает, где граница? Может, это она слишком резко отреагировала? Но со временем всё вернулось на прежние рельсы, он снова улыбнулся ей, снова обнял, и она вздохнула с облегчением.

Она всё надеялась, что у него появится девушка, что он переключится на кого-то другого. «Тогда всё изменится», — думала она. Она даже пыталась свести его с одной подругой, но он отмахнулся. Годы шли, а он оставался один — всегда рядом с ней, всегда внимательный, всегда одинокий.

В её шестнадцатилетие он устроил ей праздник, пока мама была на работе. Купил цветы и красное сладкое вино. Он всё подливал и подливал ей, а сам почти не пил — глоток-два, не больше. Она чувствовала лёгкое опьянение, голова кружилась, тело расслабилось, щёки горели. Он сидел близко, слишком близко — его колено касалось её. «Ты такая красивая», — прошептал он.

В тот день, между ними ничего не произошло, он не посмел пойти слишком далеко. Просто обнял её дольше обычного, погладил по коленке, толкнул в плечо, поцеловал в щёку и ушёл в свою комнату. Но в тот вечер, лёжа в постели, она думала, а каково это? Его губы, его руки притягивают, не отпускают. Ей было интересно. Она тоже была одинока, парни в школе казались скучными, поверхностными, чужими. Если бы он был смелее — если бы поцеловал в губы, притянул ближе, — возможно, она поддалась бы.

Это копилось годами, страх, любовь, вина, влечение. Она не понимала себя. Не понимала его.

Уже ночью, лежа в постели, она не выдержала. Облизала пальцы и спустилась вниз. Представляла, как он входит в нее, его руки прижимают её бёдра, пальцы входят внутрь, губы касаются шеи, дыхание обжигает. Движения стали резче, глубже, тело выгибалось, она кусала губу, сдерживалась, фантазируя, что он стоит за дверью, подслушивает, каждый вздох, и это довело её до оргазма. А за ним нахлынул стыд. Она лежала, уставившись в потолок, говорила себе, что это мерзко, что она больная, как он, и обещала, что больше никогда, что это последний раз, что нужно найти нормального парня. Но на следующий вечер все повторилось: она снова трогала себя, воображая, как он застанет её на горячем, взорвётся в комнату, увидит раздвинутые ноги и пальцы внутри, и вместо осуждения возьмёт её, делая фантазию реальностью.

Это случилось на её совершеннолетие. Это был его подарок, что она сама попросила.

Часть III. Они

Она не хотела отмечать. Сказала прямо: «Не надо». Но он всё равно подготовился. Купил торт в ближайшей кондитерской, две бутылки того же сладкого красного, которое так легко пилось в прошлый раз, расставил свечи на кухонном столе, включил тихую музыку. Мама была на ночной смене, квартира принадлежала только им.

Сели на кухне. Сначала ели торт прямо из коробки, смеялись над глупыми воспоминаниями детства. Алкоголь медленно, тепло разливался, она чувствовала, как тело становится легче, свободней. Он наливал ей чаще, чем себе, но пил тоже — глаза озорно блестели. Она видела, куда он смотрит: на шею, на выглядывающую ключицу, как ткань майки облегает грудь, как при каждом вдохе она чуть приподнимается. Он не прятал глаз, она не прятала тело. Просто сидела, чуть откинувшись на стуле, позволяя ему любоваться.

Под столом их ноги сталкивались, поглаживали друг друга. Они оба были босыми.

Разговор тянулся лениво. О доме, о том, что она собирается поступать. В первый раз у нее не получилось, она совершенно не подготовилась, сама это понимала. Теперь она настроена серьезней. Но, на самом деле, ей не хотелось дальше учиться, она привыкла бездельничать. Ей было комфортно в роли непутёвой дочки домоседки. Она продолжала пробовать лишь из-за того, что мать настаивала.

Устав от учебы она сменила тему:

— Покажи, что ты в последнее время рисуешь.

Он усмехнулся, достал телефон, пролистал галерею — показал пару работ: обнажённая девушка в полумраке, глаза блестят, волосы разметались. Она смотрела долго, потом тихо сказала:

— Нарисуй меня. Прямо сейчас. Пусть это будет мой подарок.

Он замер. Потом кивнул, встал, принёс планшет. Попросил её сесть на подоконник, спиной к окну. Серебристый свет падал сбоку, обрисовывал силуэт. Она тоже подготовилась, переоделась, нырнула в тесное, вечернее платье.

— Сними лямку с плеча, — голос у него был низкий, подчеркнуто спокойный. — Пусть чуть сползёт.

Она послушалась. Ткань соскользнула, обнажив плечо, верх груди. Он рисовал молча, быстро, но глаза то и дело поднимались — изучали, запоминали, поедали. Она чувствовала этот взгляд как прикосновение. Между ног стало влажно, соски напряглись, стали видимыми. Алкоголь делал всё проще, честнее.

Встал, подошёл ближе, якобы чтобы поправить позу. Пальцы коснулись её плеча — горячие, липкие, чуть дрожащие. Она не отстранилась. Только посмотрела ему в глаза и тихо спросила:

— А если я попрошу нарисовать меня... без одежды?

Он выдохнул, как будто его ударили. Отложил планшет. Руки легли ей на бёдра, медленно, играючи задрали подол.

— Тогда снимай, — сказал он хрипло. — Я нарисую.

Оттолкнула, засмеялась. Она осталась в платье, но стянула вторую лямку. Теперь, платье едва держалось, открывая её глубокое декольте.

Они оба ощущали, как горит тело, как внизу живота начинает нарастать томительная тяжесть.

Схватил планшет, уселся напротив, глаза прикованы к её телу — стройные ноги чуть раздвинуты, полные бёдра. Грудь упругая, соски торчат, кажется о них можно порезатся, живот плоский, кожа бледная, с румянцем на щеках и шее. На выступающей вперёд ключице родинка. Узкие, плавно переливающиеся плечи.

Его рука дёргается быстро, горячо, стилус скользит по экрану, штрихи резкие, ловкие, захватывают каждый изгиб, каждую ямочку, каждую линию. Она видит, как у него встал и это заводит её до дрожи: «Я желанна, он хочет меня, это из-за меня, из-за моего тела, скоро он войдёт, разорвёт». Она чуть раздвигает ноги, чтобы он увидел. Её руки сложены крест-накрест, поддерживают бюст.

Кожа покрывается мурашками. Она поёжилась. Окно было открыто.

Он сразу заметил, что ей становится холодно, подошёл вплотную. Показал экран. Набросок уже был живым. Их лица близко, слишком близко. Он наклонился поправить прядь её волос, нос уткнулся в мягкую, пунцовую щёку, вдохнул её запах, немного солоноватый, потом медленно провёл кончиком носа к уголку губ.

— Закрой глаза, — прошептал он.

Она закрыла, повернула голову. Первый поцелуй вышел неловким, смазанным. Они целовались грубо и неумело. Языки глубоко, он укусил её нижнюю губу, она зашипела и впилась в ответ. Планшет с грохотом упал на пол, экран мигнул и погас.

Он схватил её за талию, рывком прижал к себе так, что её тело вдавилось в его, соски трутся о рубашку, она чувствует, как ей в живот тычет его член. Её пальцы утонули в его волосах, потянули к себе, ноги сами раздвинулись, обхватили его бедра, она начала тереться о его джинсы, на платье проступили мокрые следы. Слюна стекает по подбородкам, они будто хотят проглотить друг друга.

Его рука взяла её грудь, оттянула платье, окончательно освободив. Груди выпрыгнули будто только этого и хотели и тогда она открыла глаза. Реальность ударила ей в голову. Это не фантазия, не сон, это он, её брат, его рука на её груди, его твёрдый член прижат к её бедру. Дальше они уже не смогут остановиться.

Она замерла на секунду, дыхание сбилось, сердце кололо. Потом инстинкт: Она вцепилась зубами в его ухо, сильно, до крови, почувствовала металлический вкус на языке. Он взвыл от боли и неожиданности, хватка ослабла ровно настолько, чтобы она вывернулась.

Скользнула вниз, прикрыла грудь. Слёзы уже жгли. Она не смотрела на него, не могла — просто развернулась и бросилась вон из кухни, босые ноги шлёпали по холодной, шахматной плитке.

Дверь комнаты захлопнулась, она прижалась к ней спиной, сползла на пол. Платье упало рядом, она обхватила колени руками, всхлипывала, надрывно, долго, чувствуя, как между ног всё ещё пульсирует, как тело предаёт её, хочет продолжения.

А он остался стоять посреди кухни, ухо кровоточит, губа искусана, и в голове только одна паническая мысль: «Я её потерял».

Планшет валялся на полу, экран треснул. Ухо горело, кровь стекала по шее. Он провёл рукой по лицу, размазал, и вдруг начал ходить кругами — три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке. То подойдёт к раковине, включит воду, затем выключит. То остановится у стола, схватится за спинку стула. Его ноги сами несли его в коридор, к её двери.

Он подошёл вплотную. Прижался лбом к дереву, услышал приглушённые всхлипы — рваные, мокрые. Он хотел войти. Хотел ворваться, схватить её, прижать к себе, сказать, что всё нормально, что они оба этого хотят, что это не конец. Хотел продолжить прямо там, на её кровати.

Рука потянулась к ручке. Пальцы сомкнулись на металле и тут же отпрянули. Он представил: Она кричит, бьёт, ненавидит, если войдёт то, сломает всё окончательно. Отступил, спина упёрлась в стену. Глаза резало, горло сдавило.

Развернулся, вернулся на кухню. Подобрал планшет — пальцы дрожали, что он чуть не уронил его снова. Выключил музыку, которая всё ещё тихо играла. Собрал остатки торта в холодильник, убрал бутылки. Движения размыты. Трясло.

Сел на стул, обхватил голову руками, слушая, как в её комнате затихает горе. В груди бьётся: «Прости... прости... прости...».

Уже утром вернулась мама и почти сразу легла спать. Ей не хватило сил и внимания заметить повисшие в воздухе напряжение.

Сделал чай, стал пить. На половине чашки она появилась в дверном проёме.

Смотрят. Не дышат. Не знают. Будто воды в рот набрали.

Наконец, он открыл рот и вылил всё, что у него накопилось. Говорил громким шёпотом, быстро, по несколько слов за раз. Он давно представлял этот разговор, а вернее монолог. Он приводил факты, домыслы, мешал всё на своём мнении. Детей он не хотел, а даже если хотел бы, инцест в первом поколении не так страшен, как его рисуют. И вообще, они, просто, обнимаются, делают друг другу приятно. Кому можно полностью довериться, как не родному человеку? Частые извинения летели между предложений, сбивая ритм. Неоднократно повторял, что она может прямо сейчас уйти, не слушать, она свободна. И сразу уверял, что любит её больше себя и всё будет так, как она решит. Обещал удовольствие, страсть. Молил хотя бы подумать, дать шанс. А если откажет то, он забудет, не станет больше смотреть, не станет трогать. Уедет, сам не знает куда и оставит её в покое.

Она выслушала. Лицо смотрит в пол. Он ещё несколько уже почти бессвязных слов. Умолял не отвечать сразу, а подумать.

Села напротив. Она уже обдумала всё ночью, почти не спала. Глаза красные, лицо белое. Пальцы запутались.

Кивнула.