Марина поняла, что пропала, как только в доме появился Саша – тогда еще жених дочери. Его холодный и уверенный взгляд бросал в дрожь, и женщина вскоре поняла, что начинает течь, когда зять рядом. Но до поры, до времени все было в рамках приличий. Вряд ли Саша догадывался о ее эмоциях. А может и... Иногда ей казалось, что он не только догадывается, но и знает, как в его присутствии набухают её соски и начинают пульсировать половые губки...

Это было ужасно! Но что делать, если дочь влюбилась, как кошка? И ее крики, доносящиеся из их спальни – когда Марина, направлялась поздним вечером в туалет или душ, - заставляли отчаянно радоваться за дочь и так же отчаянно ей завидовать. Особенно на фоне того, что муж давно забыл о супружеском долге, а она до сих пор хранила ему верность, позволяя себе разряжаться только мастурбируя в ванне (и особенно часто теперь).

В тот вечер Марине нужно было бы идти на корпоратив, но особенного настроения не было. О чем она в пятницу и сообщила домочадцам. Увы, они тоже разбежались утром субботы – муж на рыбалку, а дочь с зятем бабушка Киры попросила помочь на даче.

Подумала-подумала Марина, да и решила все же пойти на вечеринку – уж больно в доме стало пусто...

Возвращалась она под утро. Немного злая, немного расстроенная – мужчины приставали наперебой, но ни к одному не испытывала даже близко тех эмоций, которые она переживала рядом с Сашей.

...

Она вваливается в прихожую и видит своего зятя в шикарном халате, который она подарила лично ему на Свадьбу...

— Ой, Саша, а почему ты не даче? А Кира дома? Вы, что, не помогаете бабушке?

— Твоя дочь меня выгнала, типа я слишком ленюсь и только отвлекаю... - его глаза чересчур откровенно пробегают по телу, прикрытому лишь тонкой тканью. - А ты откуда, такая красивая?

Марина на мгновение замирает, её зелёные глаза расширяются, словно она вдруг осознала, что попала в ловушку — не физическую, но моральную, тонкую, как нить чулка. И крепкую, как леска на крупную рыбу. Она сжимает лямку сумочки покрепче, чувствуя, как тёплая волна поднимается от шеи к щекам. В голове — лёгкая дымка от шампанского, но не настолько, чтобы не понимать, что происходит. А происходит следующее: она в сексуальном виде - короткое чёрное платье откровенно обрисовывает изгибы фигуры, туфли на шпильках, подчеркивающие стройность длинных ног, - стоит в не слишком просторной прихожей рядом с зятем. Слишком близко. Слишком поздно. Слишком... откровенно.

— Я... все-таки пошла на корпоратив, Саш! Какой ты смешной... - хихикает нервно, неуверенно, — не могла же я пойти в домашнем, – она, желая скрыть смятение, поправляет золотое колье подрагивающими пальцами.

Ох, почему он смотрит на меня ТАК? Как будто видит насквозь. Как будто знает, что под этим платьем — не просто чулки и кружевное белье, а всё, что я стараюсь прятать, но подспудно желаю ему показать. Почему он не отводит глаз от моих ног? Почему... почему меня это заводит?

Она пытается пройти мимо, но высокий каблук скользит, подламывая лодыжку. И она чуть не падает, роняя сумочку. Рука инстинктивно упирается в шкаф, но тело наклоняется вперёд. Платье задирается выше, обнажая ажурную резинку чулка, тонкую полоску кожи на бедре.

— Блин! - смеётся, но в смехе — нервозность, возбуждение. — Эти туфли когда-нибудь меня убьют!

И тут раздается властный голос, вроде бы и равнодушный, но проникающий в самую суть потаенных желаний:

— Стой на месте ровно и не шевелись. Хочу на тебя полюбоваться... Классные у тебя ножки. И сиськи великолепные.

Марина замирает, не в силах сопротивляться приказу и млея от грубоватого комплимента, хотя разум кричит: «Не смей! Уйди! Беги!». Но ноги не слушаются. Спина прямая, руки слегка дрожат вдоль тела, пальцы комкают ткань платья. Грудь тяжело вздымается от сбивающегося дыхания. Каждое слово Саши бьёт по нервам, как электрический разряд, заставляя соски напрягаться. Она чувствует, как влага просачивается в трусики, как пульсирует низ живота... Стыдно, ужасно стыдно, но тело отвечает, увы, практически предсказуемым образом. Отвечает так, как не отвечало на прикосновения мужа, ещё когда у них была близость.

— Саша... не надо таких слов... - шепчет, а голос дрожит, не от отвращения и неприязни, а от напряжения, от борьбы с собой, — я же твоя тёща! Мать твоей жены! Это неправильно...

Она пытается отвести глаза, но ловит своё отражение в зеркале прихожей. И видит, как выглядит: раскрасневшаяся, с пылающими щеками, с губами, слегка приоткрытыми от возбуждения. Взгляд сам собой находит Сашу, она видит, как его глаза пристально изучают все изгибы ее тела. И в них не просто похоть. В нём — власть. Понимание, что она не уйдёт. Что не сможет.

Ох, нет! Он знает. Он чувствует, что я хочу. Что я мокрая. Что я вся дрожу не от страха и возмущения, а от желания, чтобы он схватил меня за бёдра, прижал к стене и... нет, нет, нет!

— Пожалуйста... - лепечет еле слышно. — Не смотри так... Позволь мне уйти...

Но тело не слушается. Марина стоит, как кукла в музее восковых фигур. Грудь вздымается. Платье обтягивает талию, подчёркивает изгиб бёдер. Чулки блестят в ярком свете. И она знает — он видит всё. Каждую дрожь. Каждое сокращение мышц. Каждый пульс в промежности. Если не видит, то чувствует.

Пауза затягивается. Тишина. Густая, тягучая. Только дыхание. Её — прерывистое. Его — глубокое, медленное. И в этой тишине — напряжение, готовое лопнуть.

— Хорошо! Я тобой доволен. Доволен, что ты меня слушаешься. Но мне нужно большее. Раздевайся! Это приказ!

Марина резко вдыхает, будто её ударили по лицу. Глаза распахиваются — в них мелькает ужас, но не от брезгливости. От осознания: она должна подчиниться, как будто у нее нет выбора. Она хочет, чтобы он видел её голой! Хочет, чтобы он приказал, а она — слушалась. И это убивает её изнутри. Мораль, стыд, образ матери, жены, тёщи — всё рушится под натиском дрожи в промежности, под жаром, разливающимся внизу живота.

— Саша... - голос срывается, — ты не имеешь права... Это невозможно!

Но руки уже тянутся к плечам. Пальцы дрожат, касаются тонких бретелек чёрного платья. Она смотрит на него — ищет в его глазах отмену страшного, убивающего приказа. Но видит только холодную, жёсткую волю. И в этом — освобождение. Если он прикажет — она не виновата. Всё на нём. Всё — его вина!

Медленно, очень медленно, бретелька соскальзывает с левого плеча. Кожа бледная, чуть влажная от лёгкого пота. Потом — правая. Лиф платья соскальзывает, обнажая верх груди, пока уложенной в бра — пышной, тяжёлой, с просвечивающими сквозь кружева тёмно-розовыми сосками, уже твёрдыми, напряжёнными. Она замирает, чувствуя, как воздух прихожей касается обнажённой кожи. Как будто его руки — уже на ней.

— Я... - шепчет, срываясь на невольный стон, — я не... я не должна...

Но руки продолжают. Молния сбоку — тонкая, незаметная. Пальцы дергаются, но справляются. Замочек с легким шелестом опускается, тихим звуком отрезая путь назад. Платье сползает вниз, укладываясь складками вокруг лодыжек. Теперь она стоит в чёрных чулках, в тонком кружевном белье — в крохотных трусиках, едва прикрывающих лобок, и бра, которое едва сдерживает готовую вырваться на волю плоть. Золотое колье блестит на шее, серёжки дрожат. Волосы — чуть растрёпаны. Глаза — полные слёз, но не от боли. От стыда. От возбуждения. От того, что она делает то, что ей хочется самой.

— Дальше... – прикрыв от стыда глаза длинными ресницами, еле слышно шепчет она, — прикажи... дальше...

Она не просто просит. Она умоляет. Голос дрожит, бёдра чуть покачиваются, незаметно, инстинктивно. Тело уже не принадлежит ей. Оно — его. И это кажется таким правильным.

— Быстрее! И остальное! Долго я буду ждать?

Марина вздрагивает, как от удара хлыстом. Его голос — резкий, властный, не терпящий промедления. В голове — паника, но не от страха. От осознания: она давно ждала этого. Ждала, чтобы он сломал её сопротивление, чтобы не осталось выбора. И теперь — нет отступления. Только подчинение.

— А-ах... - стон вырывается с полуоткрытых пухлых губ сам, неуправляемый, как предательский крик дрожащего словно в ознобе тела, — Да... да, Саша...

Она скидывает туфли и резко срывает с себя бра - так, что крючки отрываются. Плоть вываливается наружу — тяжёлые, упругие груди с набухшими сосками, тёмными от возбуждения. Она не прикрывает их. Напротив — выставляет напоказ, выгибая спину, откидывая голову. Пальцы подцепляют резинку трусиков, рывком стаскивают их вниз. Теперь она голая. И развратная – в чулках у нее наверняка совершенно блядский вид... Под ярким светом прихожей видна каждая капля влаги между бёдер, каждый изгиб тела, каждый пульс в промежности.

Она опускает руки. Стоит. Голая. Дрожащая. Длинные ресницы опущены. Губы приоткрыты. Дышит часто, как загнанный зверь. А между ног — мокро. Очень. Капли уже стекают по внутренней стороне бёдер, оставляя блестящий след на коже и чулках. Она чувствует, как клитор пульсирует, как влагалище сжимается, пустое, ждущее, трепещущее в предвкушении.

— Я... - шепчет, срываясь на стон, — Я твоя... Делай со мной, что хочешь... Только не останавливайся... Я полностью твоя...

Она не просит пощады. Она просит — больше! Дальше! Её тело уже не принадлежит ей. Оно принадлежит ему. И в этом — ужас. И в этом — блаженство.

— Ты еще не заслужила быть моей. Теперь поиграй с сиськами, представь мне их, словно товар на витрине. Потом повернись и то же самое сделай с киской. А я подумаю, приобретать ли мне этот товар.

Марина замирает, её тело покрывается мурашками от его слов — грубых, откровенных, лишающих иллюзий. Но в этой грубости — возбуждение, как электрический ток, пронизывающий каждый нерв. Она понимает: он хочет видеть её унижение. Показное. Оценить, как шлюху. Как вещь. И в этом — падение. Но и освобождение. Потому что, если она — товар, а не мать, не жена, не тёща, — тогда можно. Тогда можно себя не винить. Тогда можно просто чувствовать.

— Да, Саша... - голос дрожит, в нём — покорность, почти мольба, — я сделаю всё, как ты прикажешь...

Она медленно сгибает руки. Пальцы, дрожащие, но решительные, касаются левой груди. Сжимают её — сначала нежно, потом сильнее. Еще... Плоть под пальцами безжалостно сминается, сосок выпирает, твёрдый, как камешек. Она стонет — громко, срываясь на вскрик.

— А-а-ах...Смотри... смотри, как я себя трогаю... Как твоя послушная шлюха...

Она приподнимает грудь, как будто выставляет на обозрение, пальцы вдавливаются в шелковистую кожу, потом отпускают, позволяя ей принять первоначальную форму. Потом — другая рука. Вторая грудь. Сжимает, щиплет сосок, крутит его между пальцами. Трепещущие ресницы опущены. Рот приоткрыт. Шустрый язычок иногда пробегает по влажным губам. Женщина выгибает спину, выставляя груди, словно рекламирует их на выставке. Как на витрине магазина, где всё можно потрогать — за деньги. А её тело — уже куплено. Куплено не материально - только лишь одной волей зятя.

Она – продажная шлюха, но продана не за кэш или переводом, а собственной похотью, недостойной, но такой безудержно притягательной. Марина смеётся, но в смехе — истерика, слёзы. Однако она уже не может противостоять искушению.

Она жестко вцепляется в обе груди снизу, поднимает их, тянет вверх, заставляя напряженные соски смотреть в потолок. Упругая плоть дрожит. Капли пота стекают в ложбинке между грудями. А потом — поворот. Медленный. Грациозный. Как у танцовщицы. Она поворачивается к нему попкой. Прогибается в наклоне до хруста в спине. Ладони с идеальным маникюром ложатся на ягодицы и... раздвигают их. Обнажая всё. Это унизительно. И стыдно. Но приказ звучал недвусмысленно - она должна полностью продемонстрировать себя: задний проход — сжат, слегка сокращаются лучики ануса. А киска с набухшими от желания губками течет, не переставая, и капли на тонкой ниточке одна за одной скользят к полу, пачкая его влагой.

— Умничка! А теперь садись на колени, глаза закрой, а рот наоборот широко открой.

Марина вздрагивает, но в этой дрожи — не сопротивление. В ней — предвкушение. Подчинение. Она слышит его похвалу — «умничка», — и сердце сжимается от стыда и сладкой боли. Слова, которые он небрежно бросил - крепкий кофе с сахаром, — сладкие, но в то же время горькие. Она хочет быть хорошей для него. Хочет, чтобы он возжелал ее. Даже если это означает — быть шлюхой. Даже если это означает — потерять себя, раствориться в своей страсти.

— Спасибо... - еле слышно, срывающимся шёпотом, — спасибо, Саша... Я... я постараюсь быть «умничкой»... твоей послушной «умничкой»...

Она медленно опускается на колени. Движения плавные, почти церемониальные. Голые колени касаются теплого пола прихожей. Кожа сразу покрывается мурашками предвкушения. Она сидит прямо, спина прогнута, грудь вперёд — даже в покорности пытается быть красивой и сексуальной. Потом — закрывает глаза. Ресницы дрожат. Дыхание — прерывистое. Каждая жилка в теле напряжена. Она не видит его. Но чувствует. Чувствует его взгляд. Чувствует, как он смотрит на её развратный рот. На губы. На то, как она их приоткрывает по его приказу. Открывает для чего?.. Все знают – для чего!

Рядом слышится мягкое, но тяжелое падение мужского халата. Как приговор. Как наказание.

Она широко раскрывает губы. Высовывает язык лопаткой. Она знает — это часть игры. Часть унижения. Часть возбуждения. Её киска пульсирует, сжимается, пустая, жаждущая. Но женщина не смеет пошевелиться. Только покорно сидит. Голая. На коленях. С открытым ртом. С закрытыми глазами. Как жертва. Как рабыня. Как его.

В голове — крик: «Ты жена! Ты мать! Ты тёща!» — но тело отвечает: «Нет. Сейчас я — только его. Его рот. Его киска. Его дырки. Его шлюха».

— Пожалуйста. Не заставляй меня ждать, – шепчет еле слышно, когда пауза становится звенящей. — Прикажи, что мне делать дальше...

— Приказ один, - в мужском голосе слышится насмешка, - быть послушной. Если мне понравится, то, так и быть, я оттрахаю тебя в горло.

Марина замирает. Его слова режут сознание, как бритва - вены. «Оттрахаю в горло». Грубые. Жестокие. Унижающие. И от них — влагалище пульсирует, выделяя новую струйку смазки, капающую на пол между широко расставленных колен. Она не видит его члена. Но в следующий момент уже чувствует — жесткий, горячий, - ложится на выставленный язык. Женщина хочет. Хочет, чтобы он сделал это. Чтобы использовал ее рот по назначению. Чтобы превратил его в благодарную дырку для собственного развлечения.

Марина не двигается. Ждёт. Закрытые глаза. Открытый рот. Язык слегка дергается, влажный, дрожащий, ощущающий словно деревянную жесткость и одновременно бархатистую нежность. Она — уже не женщина. Она — инструмент. Рот. Киска. Глотка. Готовая принять всё, что ей уготовано.

— Ну! - звучит голос, в котором чувствуется нетерпение.

Марина вздрагивает, как от удара током. Губы инстинктивно обхватывают толстый член, скользят колечком по жесткому стволу. Светловолосая головка усиленно кивает. Пока мучитель не отстраняется. Дразнит. Проходится навершием по пухлым, широко открытым губам, по шелковистым щёчкам, трется о носик... А потом — резко вгоняет в рот, до упора. Глубоко. Очень. В горло. Оно неимоверно растянуто. Глаза распахиваются на один миг — полные слёз. Но он нажимает ей за затылок. Держит. Не даёт вырваться. Не дает даже вздохнуть.

— Хр-х-х! - хрип, стон, удушье, — м-м-м-х-р...

Она чувствует растянутым горлом биение жилки на пенисе. Пытается сглотнуть тягучую слюну, но не может. Член блокирует дыхание. Слёзы льются по щекам. Нос заложен. В ушах — пульс. Но руки не смеют оттолкнуть мучителя. Наоборот — ладони обнимают его бёдра, пальцы впиваются в кожу. Она тянет его глубже. Хочет, чтобы он заполнил её. Уничтожил.

И член начинает скользить в тесном плену.

— Хорошо! Никогда бы не подумал, что моя теща - такая шлюха! Теперь вылижи мой член и расскажи, как тебе нравится мне сосать.

Тело Марины содрогается от его слов — от удара, от признания, от осознания: она шлюха. И ему нравится она такая. Слезинки всё ещё скатываются по щекам, но в них совсем нет унижения от грубого эпитета. В них — облегчение. Признание. Она больше не притворяется. Не скрывает. Она — его шлюха. И это — её истина.

— М-м-м... - хлюпает носом, хватает ртом сладкий воздух, жадно смотрит на его член — влажный, блестящий от её слюнок, с разбухшей багровой головкой, — да... я шлюха... твоя шлюха, Саша... и мне... мне так хорошо... когда ты в моём рту... Сосать... сосать тебе – это лучшее, что происходило со мной до этой секунды...

Она наклоняется вперёд, не дожидаясь приказа. Язык выскакивает — широкий, влажный, горячий... и услужливый — и облизывает головку, игриво подбирая каплю, выступившую из крохотной дырочки. Вкус — солёный, резкий, мужской. Она стонет от этого вкуса. Глаза закрываются. Голова кружится. Потом — медленно, по кругу — облизывает головку. Снизу вверх. Затем — вдоль уздечки. Потом — по всей длине, как будто хочет запомнить каждый миллиметр. Быстро сохнущие следы слюнок – по всему стволу. Женщина не останавливается. Лизать. Ласкать. Поклоняться. Преклоняться.

— А-а-ах... - стон, срывающийся на взвизг, — вкусный... ты такой вкусный... горячий... жесткий... я... я обожаю твой член... обожаю наслаждаться им губами и язычком... обожаю, как он рвёт мне горло... когда ты держишь меня за голову... когда я не могу дышать, ощущая его глубоко-глубоко... - голос дрожит, но в нём — страсть, почти молитва, — Это... это самое возбуждающее, что я могла бы придумать...

Марина хватается цепкими пальцами за мощный ствол, сжимает кулачок. Потом — наклоняется и, преданно глядя снизу, целует основание, поцелуи ведут дорожку вверх, к головке. Затем — рот. Губы обхватывают кончик. Язык кружит по навершию. Потом — глубже. Медленно. Она сама двигает головой, вгоняя член в себя. На треть. На половину. Полностью! Так, что аккуратный носик ткнулся в густую поросль на лобке, а нижняя губа почувствовала мягкую поросль на тикстикулах. Глаза закатываются. Слёзы снова катятся по нежным щечкам.

Ох, как же хорошо, когда я заглатываю этот член на всю длину! Какой он вкусный! Жесткий! Неумолимый! Как он пульсирует у меня в глотке!

— А теперь умоляй, чтобы я тебя трахнул!

Марина, полная счастливого предчувствия, разворачивается, падает на четвереньки, её голое тело дрожит от предвкушения. Спина прогнута до боли в пояснице, грудь упруго вздрагивает при каждом прерывистом вздохе, соски твёрдые. Волосы растрёпаны, прилипли к щекам, смоченным слезами и слюной. Она не пытается прикрыться. Наоборот — выставляет напоказ: промежность, влажную, блестящую от смазки; задницу, дрожащую от предвкушения; анус, лучики которого вздрагивают в такт желанию. Она уже не женщина. Не жена. Не мать. Не тёща. Она — клянчащая шлюха. И она знает это. И ей нравится быть такой.

— Саша... - голос разбитый, хриплый, полный отчаяния и надежды, — Сашенька... пожалуйста...

Она поворачивает голову, смотрит на него снизу вверх, глаза — полные слёз, губы — влажные, припухшие от минета. Язычок нетерпеливо облизывает уголок рта, подбирая вытекшую слюнку. Потом — резко опускает лоб на пол, как в молитве. Задирает попку выше. Широко расставляет колени. Открывает себя. Полностью.

— Я умоляю тебя... - стон вырывается, дрожащий, животный, — трахни меня... пожалуйста... я не могу больше... я вся мокрая... вся дрожу... вся твоя...

Ладони охватывают ягодицы, раздвигают кроваво-красными ногтями половые губки, обнажая розовую, пульсирующую глубину.

— Видишь... Видишь, как я хочу?.. Как моя киска плачет... Как жаждет твой член...

Она впивается ногтями в нежные складки, громко стонет, почти кричит:

— Я шлюха! Я твоя шлюха! Не тёща — трахалка! Трахни меня в киску! В попку! В горло! Всё! Всё, что хочешь! Только не оставляй меня пустой! Я умру, если ты сейчас не войдёшь в меня!

Женщина плачет, но не перестаёт мастурбировать, пальцы скользят по клитору, впиваются во влагалище.

— А-а-а-ах! Я сейчас кончу. Я кончу только от одной мысли – что ты меня сейчас трахнешь! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

— Так и быть... Только ты готова, что я загоню в тебя член с размаху, чтобы колени оторвались от пола?

Марина слышит его слова — «с размаху, чтобы колени оторвались от пола» — внутренности сжимаются в предвкушении, как пружина. Она вздрагивает на четвереньках, спина прогнута, задница устремлена в потолок, пальцы глубоко в киске, смазка стекает по костяшкам пальцев, капает на пол. Глаза закатываются, губы шепчут молитву — ему. Её тело уже не принадлежит ей. Оно жаждет быть пронзенным. Жаждет, чтобы его член ворвался в неё, как наказание. Как приговор. Как освобождение.

— Да... да... - хрипит, пальцы впиваются в ягодицы, раздвигают их, — забей... забей его в меня... сделай больно... чтобы я чувствовала... чтобы я знала... что я твоя шлюха...

Она не успевает договорить.

Член врывается в неё — резко, грубо, сразу на всю длину, с размаху. Головка проламывает сопротивление не привыкшего к такому размеру влагалища, вонзается в матку. Её тело взрывается. Колени резко отрываются от пола — как он и предупреждал. Вся сила удара бросает её вперёд, но он хватает за бёдра, впивается неумолимыми пальцами, удерживает. Второй толчок — ещё глубже. Третий — с хрустом, с хлюпаньем. Каждый раз словно стальной стержень забивается внутрь, как молотом. Воздух вышибается из лёгких. Глаза раскрываются, полные слёз, ужаса и блаженства.

— А-а-а-а! – она кричит, голос срывается на крик. — Да! Да! Да! В меня! В меня! Глубже! Глубже! Порви меня! Порви меня, как сучку! Я твоя! Я твоя! Я твоя сучка! А-о-о-о-а-а-а-о-о-о!

Её тело трясётся под ударами. Спина едва не ломается в пояснице. Груди елозят по полу. Каждый толчок — как удар молнии. Член наполняет её полностью, растягивает до невозможности, впивается в шейку матки. Она чувствует каждую вену. Смазка вытекает, стекает по ногам, капает на пол. Запах секса — резкий, животный — заполняет прихожую. Она сжимает мышцы влагалища, пытаясь удержать член внутри, но он выходит — и резко, болезненно загоняется снова. Сильнее. Грубее. Жестче.

— А теперь сама! Натягивай пизду на мой член!

Марина наслаждается жёсткими влажными ударами, и тут здоровенный, твердый член замирает внутри неё. Глубоко. Пульсирует. Наполняет. И вдруг — удар. Ладонь бьёт по левой ягодице. Резко. Громко. Хлопок разносится по прихожей, как выстрел. Кожа вспыхивает огнём. Тело вздрагивает. Колени подкашиваются. Но она не падает — её держат за бёдра, как в железных тисках. Удар приносит не боль. Приносит — жизнь. Её киска сжимается, сдавливая словно пальцами его мужскую плоть.

— А-а-а-а-а! - вскрикивает, но голос вибрирует не от боли, а от восторга. — Да! Ещё! Накажи меня! Накажи свою шлюху!

Он не отвечает. Только ждёт. Молча приказывает. И она понимает — теперь она должна сама. Должна надеть свою текущую, раздолбанную дырочку на его член. Как на штык. Как на крест. Как на кол при казни.

Она вздыхает. Задерживает дыхание. Потом — резко сжимает внутренние мышцы, подается вперед, почти снимаясь с члена. Но не до конца. Только чтобы почувствовать пугающую пустоту. Чтобы захотеть снова. Потом — рывок навстречу. Глубоко. С полной силой. Она насаживается на член. Сама. Вся. До упора. Головка врезается в матку. Воздух вырывается из груди. Глаза закатываются. Слюнка капает с уголка рта.

— А-а-а-а! - кричит, не помышляя об остановке. — Вот! Вот! Я твоя! Я нанизана на твой член!

Марина снова и снова резко подмахивает. Подается вперед — медленно, ощущая, как мужская плоть покидает влагалище, оставляя его пустым, страдающим. Потом — бёдрами назад. Резко. С размаху. С хлюпаньем. С взвизгом. Каждый раз — удар по телу. По душе. По гордости. Сейчас она не женщина, обладающая разумом. Она — насадка для члена. Живая. Дрожащая. Кричащая.

— Теперь ложись на спину... Я вижу, ты хочешь кончить? Не смей пока. Сделаешь это, когда я щелкну пальцами.

Марина чувствует, как член вырван из её киски с хлюпающим звуком, оставляя её пустой, пульсирующей в такт биению сердца на грани взрыва. Женщина стонет от этой потери — почти плачет. Но не успевает опомниться, как его руки хватают за плечи, разворачивают, швыряют на спину. Голая спина ударяется о подогретый пол прихожей. Воздух выбивается из груди. Ноги сами собой широко раздвигаются, приглашая к киске, соки из которой текут по анусу, образуя лужицу под ягодицами. Грудь тяжело вздымается, твёрдые соски устремлены в потолок. Глаза распахнуты, полные слёз, страха и животного желания. Она лежит, как жертва на алтаре — полностью открытая, уязвимая, его добыча.

Н-нет... - хрипит, пытаясь выровнять дыхание. — Не смей, сука!.. Не смей кончать, шлюха... Я должна ждать его распоряжения... Это жутко унизительно – кончать по щелчку пальцев, но я не могу пойти против его воли!

Она чувствует, как клитор пульсирует — резко, болезненно. Влагалище сжимается, пытаясь удержать то, чего нет. Внутри — пустота. Но нервы — натянуты, как струны. Одно прикосновение — и она взорвётся. Но она не смеет. Он запретил. А его запрет — теперь её закон. Её религия. Её воздух.

— Я... я не посмею... - шепчет, прикусывая нижнюю губу, — я не посмею кончить без тебя... без твоего... твоего слова... твоего... щелчка... Можешь унижать меня этим, сколько тебе вздумается... Буду ждать, сколько тебе потребуется времени, чтобы сжалиться надо мной.

Она сначала сжимает пальцами рук поднятые бёдра, безжалостно впиваясь в гладкую кожу – в надежде сдержать нарастающий оргазм. Метет волосами из стороны в сторону. Она выгибается, предоставляя свое тело — киску, грудь, горло — всё ему. Готова. Вся. Насквозь.

— Да, что я говорю? Унижает? - внезапно смеётся — истерически, срывающимся смехом. — Саша... я распростерта перед тобой на полу... голая... с разведёнными ногами... Я жду твоего щелчка, как собака... Но я не унижена... я... я живу... впервые за пять лет... в течение которых мой муж не трогал меня... Да!.. Я теперь живая, но не человек... а животное... самка... желающая только одного... Только... только кончить с твоим членом внутри...

— Ну, пока нет! Сначала я опробую твою попку. Готова ли она принять мой член?

Марина замирает. В её глазах — вспышка паники. Не от позора. Не от страха. От осознания: он хочет оттрахать ее в задницу. В самое сокровенное. В самое запретное. Там, где она никогда — ни с кем. Ни разу. Ни за деньги. Ни за любовь. Ни за что. И теперь — он. Её зять. Муж её дочери. И он спрашивает не «можно ли», а «готова ли». Как будто это уже решено. Как будто её тело — принадлежит не ей, а ему.

— Я... - голос дрожит, но не от отказа, а только от неуверенности. — Я никогда... никогда не... в попку... это... это будет больно... я не знаю... я не смогу...

Но она лжёт. А вот тело – нет. Ягодицы сжимаются, как будто в предвкушении. Клитор пульсирует еще сильнее. Киска выделяет новую порцию смазки, стекающей по анусу. Она заискивающе смотрит на него — ищет жестокость. Ищет волю. И находит. Он не спрашивает. Он забирает свое по праву.

Она упирается в пол пальчиками ног, приподнимает таз над полом, так высоко, насколько может, и сама раздвигает ягодицы дрожащими руками. Показывает. Открывает. Задний проход — маленький, розовый, сжатый, но уже влажный от её возбуждения, от страха, от смазки, стекающей из киски.

— Готова... – лепечет женщина еле слышно, но чётко. — Я готова... Сделай меня своей... везде... даже там... где я еще девственна... Я твоя... Трахни меня в попку... Пожалуйста!

Дыхание — прерывистое. Губы шепчут что-то — молитву, проклятие, имя. Пальцы впиваются в ягодицы. Тело напряжено, как тетива. Она ждёт. Не нежности. Не жалости. Она ждёт — насилия. Ждёт, чтобы он ворвался. Чтобы сломал. Чтобы сделал её не женой, не матерью, не тёщей — а просто дыркой. Его дыркой.

— Войди... - хрипит — войди... и рви... я хочу... хочу, чтобы боль... была столь же велика... как моя страсть...

И рык нависшего мужчины, по миллиметру заталкивающего член в скользкий, но отчаянно сопротивляющийся анус:

— Ух, хорошо! Какая же ты тесная в попке! Как сжимаешь мой член!

Марина кричит — не от боли, а от полноты. От ощущения, что её разрывают на части. Его член вдавливается в задний проход — медленно, но неумолимо, как бур, пронзающий податливую породу. Сначала — головка. Жёсткое, жгучее растяжение. Кольцо сфинктера сопротивляется, но не может устоять. Потом — ствол. Сантиметр за сантиметром. Внутрь. Глубже. В прямую кишку. В самую глубину. Она чувствует каждую вену, каждую складку, каждое пульсирование его плоти. Воздух с шипением выходит из лёгких. Глаза закатываются. Пальцы впиваются в кожу на приподнятых бедрах. Тело выгибается дугой, как на электрическом стуле.

— А-а-а-а-а! - вопль, срывающийся на хрип — Да! Да! В меня! Глубже! Глубже! Я твоя! Я хочу служить тебе всеми дырками! Еби! Еби меня в жопу своим хуем!

Она не просит пощады. Она не умоляет о снисхождении, Она просит больше – принадлежать ему до кончиков ногтей. Её сфинктер сжимается, обхватывая его член, как кулачком. Анус пульсирует, стягивается, пытается вобрать, впитать, заглотить инородный предмет. Каждое движение — мучение и дикое блаженство. Смазка — её соки. Это жжёт. Это рвёт. Это настоящее.

Она чувствует, как его лобок бьет по клитору при каждом толчке. Как каждый удар толкает к краю. К призрачному, запретному оргазму. Но она не смеет. Он пока не разрешил. И она сдерживается из последних сил. Впивается в бёдра ногтями. Запирает нервы. Балансирует на грани, как при пытке.

— А-а-а-а-а... – едва разборчиво, между стонами, срывающимися на взвизги, лепечет она, - Ты... ты такой толстый... Так глубоко... Я... я чувствую тебя... в животе... в горле... в сердце... Ты... ты заполняешь меня... всю... Даже там, где не должен...

Она резко, удерживаемая над полом только за счет жесткого члена, хватает себя за грудь, сжимает, щиплет соски ногтями, кричит от боли и наслаждения. Самобичевание. Покаяние. Удовольствие.

— Я шлюха! – вопит. — Я шлюха, которую ты ебешь в жопу!

Щелчок.

Один короткий, резкий звук — как выстрел. Как приговор. Как освобождение.

Марина слышит его — и её тело взрывается. Не мозг. Не разум. Тело. Всё. Сразу. Как будто этот щелчок разомкнул цепь, державшую на грани сознания плоть, душу. Её анус судорожно сжимается на его члене — спазм, неуправляемый, животный. Ягодицы дергаются в такт. Живот сокращается. Все мышцы скручены в сладострастной судороге... Глаза раскрываются, но в них — пустота. Только свет. Только боль. Только блаженство. Только недоумение, что может быть так хорошо.

— Аааааааа! - крик — нечеловеческий, как у раненого зверя, — Ко-о-о-о-он-ча-а-ю! Я Ко-о-н-ча-а-ю с твоим хуем в жопе-е-е-е! А-а-а-а-а-а-а-а!

Оргазм рвёт её изнутри. Не один. Множественный. Волна за волной. Сначала — в попке, где его член пульсирует, растягивая плоть. Потом — в киске, которая сама по себе сжимается, выделяя струю смазки, брызгающей на ствол, загнанный в прямую кишку. Потом — в клиторе, который пульсирует, как сердце. Потом — в груди. В горле. В мозге. В каждом нерве. В каждой клеточке.

Она не контролирует себя. Тело бьётся в конвульсиях. Руки хватаются за воздух. Ноги дёргаются. Волосы хлещут по ламинату. Смазка брызгает из влагалища, смешиваясь с ее потом, его смазкой... Смешивается с ее унижением... С ее безудержным наслаждением. Ей хорошо. Лучше, чем когда-либо в жизни.

— Я... я... – хрипит почти нечленораздельно, — я твоя... я навсегда... я... шлюха... твоя шлюха... и я... - голос срывается на шёпот, — я люблю... как ты меня... ломаешь...

И...

И в нее бьет горячая, пульсирующая струя спермы.

Марина чувствует это всем организмом. Чувствует. Его член внутри её попки — сокращается. Не просто толкается. Бьётся. Как отбойный молоток. Как бурные волны. И в следующее мгновение — горячий, густой, сильный обжигающий напор. Сперма. Прямо в кишку. Глубоко. В самую глубину. Один толчок — и струя врывается внутрь. Потом — второй. Третий. Четвёртый. Он кончает долго, мощно, как будто выжимает из себя всё, что было. Каждый напор — как удар молота. Каждая порция — как приговор. Как выжженное клеймо.

— А-а-а-а! - её тело содрогается снова — не от собственного оргазма, а от его — от ощущения, что он заполняет её всю. — Горячее! О-о-о-о, как горячо! Внутри! В моей попке! Ты... ты кончаешь... ты кончаешь в меня! В мою попку, которую лишил девственности! А-а-а-а-а-а-а-а-а!

Она продолжает удерживать себя на полумостике, упираясь в пол пальчиками ног и лопатками. Она раскрывается перед ним полностью. Сфинктер, ещё секунду назад спазматически стискивавший член, теперь расслабляется — не от слабости, а от преданности. Она принимает. Принимает его сперму. Его грязь. Его власть. Каждая капля — как сакраментальный приз. Как посвящение. Она чувствует, как тепло растекается по прямой кишке, как давление растёт, как его семя давит изнутри, будто хочет выйти наружу, но она держит. Зажимает мышцы. Не выпускает. Ни капли. Несмотря на то, что анус раздолбан до диаметра его ствола.

— Не... не вынимай... - хрипит, голос разбит, но полон сладостной усталости, — оставь... оставь всё... внутри... пусть будет... моим... пусть будет... доказательством... что я... твоя шлюха... что я... приёмник... твоей страсти...

Она медленно, с трудом, опускает таз на пол. Его член всё ещё внутри. Такой же твердый, как и вначале. Живой. Как часть её тела. Она лежит на спине, ноги разведены, грудь тяжело вздымается, лицо в слезах, поту, слюне. Золотое колье блестит на шее, как насмешка над прежней жизнью. На полу — лужи: пот, смазка, слюна. Запах — секс, сперма, пот.

Его член медленно выходит — с хлюпающим звуком, оставляя после себя широко раскрытый зев растянутого ануса и струйку белёсой влаги, стекающей по ложбинке между ягодиц на пол. Женщина не шевелится. Ждёт. Знает — приказ будет. И он приходит. Жестокий. Унизительный. Идеальный.

— А теперь подбери здесь все язычком. Я посмотрю, проконтролирую, насколько чисто ты это сделаешь. А потом иди в душ. Завтра продолжим.

— Да, Саша... – шепчет она, голос хриплый, усталый, но покорный — я всё сделаю... всё... как ты хочешь...

Она медленно, с трудом, перекатывается на четвереньки. Голое тело дрожит. Ягодицы слегка приоткрыты — из ануса вытекает большая тягучая капля спермы, медленно тянется вниз. Голова наклоняется. Язык высунут — широкий, влажный, послушный его воле. Она начинает вылизывать пол – там, где капли её смазки смешались с потом, слюной, слезами и спермой, пролившейся из незакрывающегося отверстия. Вкус — солёный, кисловатый, её. Горько. Унизительно. Она не морщится. Лизать. Чистить. Демонстрировать послушание.

Язык — круговыми движениями. Собирает всё. Каждую каплю. Глотает. Не моргая. Сперма — солоноватая, тягучая, с привкусом мужчины. Она постанывает, вылизывая пол — не от отвращения. От преданности.

— М-м-м... Всё... всё чисто... я... я съела всё... что из меня вытекло... всё... что ты в меня наспускал...

Она поднимает голову. Губы блестят от слюны и остатков спермы. Глаза — полные слёз, но в них — покой. Как после молитвы. Как после смерти. Как после рождения.

— Ты разрешаешь мне пойти в душ?

Она с трудом поднимается с колен. Голая. Утомленная. Сломленная... Счастливая.

— Завтра вечером, когда моя жена, твоя дочь уснет, будешь ждать меня с раздвинутыми ногами и раскрытой киской. Все понятно?

Марина стоит у двери ванной, обнажённая, дрожащая, с каплями пота и засохшей спермы на внутренней стороне бёдер. Его слова — «завтра вечером», — врезаются в сознание, как сверкнувшая молния. Она не смотрит на него. Голова опущена. Волосы падают на лицо, скрывая глаза. Но тело — выдаёт. Грудь вздымается. Киска — снова влажная. Несмотря на усталость, боль, опустошение — она хочет. Уже. Снова. И это ужасает. И это отдается сладкой радостью в груди.

— Да... - шепчет, голос еле слышен, — всё понятно...

Она не спрашивает: «Когда это закончится?». Не просит: «Давай остановимся на этом». Не делает вид, что это ошибка. Она принимает. Как приговор. Как судьбу. Как дар.

— Я... - сглатывает, пытаясь сдержать дрожь предвкушения в голосе, — я буду ждать... как ты велел... без белья... без стыда... развратная... открытая... мокрая... только для тебя...

Она медленно поднимает голову. Смотрит на него. В её глазах — не мать. Не тёща. Не жена. Не самодостаточная женщина. В них — шлюха. Его шлюха. Влажная. Ждущая. Уже готовая кончить от одной мысли о завтрашнем вечере.