Печка гудела, отгоняя ледяной холод от салона, но Олю вдруг кольнуло осознание – её пальцы всё еще судорожно вцепились в край сумки. Воздух был пропитан ароматом дорогой кожи, терпким мужским одеколоном и чем-то глубинным – властью, исходящей от человека за рулем. Властью, которая одновременно пугала и притягивала.

— Спасибо, — её голос дрогнул, прозвучал тише, чем она хотела. — Я просто... гуляла.

— В таких туфлях? — Взгляд Валеры скользнул по её коленям, приоткрытым над краем ботинок. Взгляд, обжигающий, изучающий, лишенный улыбки. — Это не прогулка, Оль. Это бегство. Ты бежишь от чего-то. Или от кого-то.

Машина тронулась, и мир за окном поплыл, распадаясь на вихрь белых хлопьев. Тепло печки обволакивало, как предательский парализующий газ, медленно расслабляя напряженные мышцы спины.

— Куда мы едем? — спросила она, чувствуя, как её вопрос повис в воздухе, тяжелый от страха и наивности.

— Куда-нибудь, где теплее, — его рука лежала на рычаге коробки передач, крупные костяшки напряглись под кожей. Когда он переключал скорость, его пальцы мимолетно коснулись её колена. Случайно ли? Или этот случайный мизинец нарочно провел чуть дольше по внутренней стороне бедра, выжигая на коже клеймо — невидимый, но пылающий шрам желания?

Оля вздрогнула, но не отстранилась. Тишина в салоне сгустилась, наполнившись невысказанными словами, обещаниями и угрозами. Отражения фонарей в его глазах напоминали отблески далеких костров. Она видела, как напряглась его челюсть, когда он смотрел на дорогу, но его взгляд раз за разом возвращался к ней – быстрый, оценивающий, собственнический.

Он свернул на едва заметную проселочную дорогу, ведущую в лесопарк. Снег здесь лежал нетронутым, чистым саваном.

— Боишься? — его голос был низким, почти неслышным шепотом, едва различимым сквозь гул печки. Шепотом, который проникал в самую душу.

Оля отрицательно покачала головой, но её дыхание участилось, вырисовывая призрачные узоры на холодном стекле. Он заглушил двигатель. Внезапная тишина оглушила. Слышно было только их дыхание и тихий треск остывающего металла. Сердце в её груди колотилось, как птица в клетке.

Валера повернулся к ней, его тень накрыла её целиком. Он медленно, не отрывая взгляда, поднял руку и провел ладонью по её щеке, смахивая тающую снежинку. Его большой палец задержался на уголке её губ, нажим был твердым, требованием без слов.

Тепло его кожи жгло сильнее любой печки. Он наклонился ближе, и его дыхание смешалось с её дыханием – тёплое, с привкусом ментола и чего-то дикого, первобытного. Его губы почти коснулись её уха.

— Давай согреемся по-настоящему, — прошептал он, и его свободная рука опустилась на её талию, притягивая её к себе через разделявший их подлокотник. К себе, в объятия тьмы и желания.

Оля замерла, как кролик перед удавом. Его рука на талии была тяжелой и властной, пальцы впивались в тонкую ткань платья, прожигая её кожу. Она не отводила взгляда от его губ, таких близких, манящих.

— По-настоящему? — её собственный голос прозвучал чужим, с хрипотцой, которой она в нём не знала. Голос, полный надежды и отчаяния.

Вместо ответа он накрыл её губы своими. Поцелуй был не вопросом, а утверждением. Грубым, властным захватом её дыхания, её тепла. В нём не было ни капли нежности, только жгучая потребность и безграничный контроль. Его язык ворвался в её рот, и Оля издала короткий, приглушенный звук – не протест, а признание поражения. Её руки сами потянулись к его плечам, цепляясь за твердые мускулы под шерстью пальто, ища опору в этом безумии.

Валера оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза метали молнии в полумраке салона.

— Холодно ещё? — прорычал он, и его рука поползла вверх по её бедру, задирая подол платья. Шершавая подушечка большого пальца провела по тонкой полоске кружева её трусиков, и Оля выгнулась, впиваясь ногтями ему в спину.

— Валер... — её шепот был сломан, полон мольбы и страха.

— Молчи, — приказал он, захватывая её запястье и прижимая к холодному стеклу. — Смотри, как ты горишь.

За стеклом бушевала метель, а от её прерывистого дыхания на нем расходились влажные круги. Его пальцы нашли прорезь в кружеве, прикоснувшись к раскаленной, влажной плоти. Оля вскрикнула, её бедра дернулись навстречу его прикосновению, предательски, помимо её воли. Желание было сильнее разума.

— Вот так, — его голос стал густым, как мед. — Вот так надо согреваться. Дай мне больше.

Она успела почувствовать, как его язык провел по ее нижней губе, прежде чем он грубо разжал ее челюсть и завладел ею. Его губы были жаркими и влажными, взгляд – мутным, полным безудержной силы желания. Валера вошел в нее почти без усилий, и лишь активное его встречное движение бедрами показало, что Оля отдается ему навстречу, глубоко внутрь.

— Дай мне всё, — ее голос стал низким и хриплым — совсем не тем, который она знала в себе. Голос, принадлежавший не ей, а выпущенному на волю зверю.

Парень не заставил себя просить дважды. Его ответом стал не звук, а действие – следующий поцелуй был уже полной капитуляцией души.

Валера ворвался в её рот с голодным стоном истошным стоном, его язык – захватчик, прокладывающий себе путь. Следующий поцелуй был не просто страстью; это была аннексия. Его руки, шершавые от работы с металлом и ветром, схватили её бёдра, впиваясь в плоть сквозь тонкую ткань её платья.

— Ты дрожишь, — прошептал он ей в губы, и это не было вопросом. Его пальцы впились в её кожу, суставы побелели. — Вся дрожишь для меня. Вся моя.

Она могла только мычать в ответ, её мысли расплылись в тумане чистого ощущения. Валера двигался внутри нее с первобытным, неумолимым ритмом, каждый толчок загонял её глубже в пучину безумия. Его дыхание было горячим на ее шее, пахло дымом, виски и чем-то диким, неукрощённым. Валера был не тем цивилизованным мужчиной, которого она знала. Под маской скрывался зверь, готовый вырваться на свободу.

Одна его рука, оторвавшись от её бедра, скользнула между их тел, и больной палец нашел тот самый узел напряжения. Точное, безжалостное давление. Оля вцепилась ему в плечи, её ногти впились в плотную ткань рубашки, цепляясь за якорь в этом шторме.

— Смотри на меня, — его голос прозвучал как скрежет камней. — Я хочу видеть, как ты принадлежишь мне.

Он приподнял её подбородок, заставив встретить его взгляд. И в этом мутном омуте страсти и похоти она увидела нечто первозданное. Зверя. И своё собственное отражение в его глазах – хищное, такое же дикое, потерявшее все, кроме жажды. Ритм его движений стал хаотичным, яростным. Он был на грани, и таяющая в ней волна грозила унести её целиком.

– Глотни, – его рык был приказом, установлением границ, которые он стирал. Он чувствовал, как все внутри нее сжалось в предвкушении спазма, горячая волна нарастала, грозясь смыть последние следы её контроля.

Его большой палец не снижал давления, вычерчивая метки огня. Зверь в его взгляде ликовал, видя, как её зрачки расширяются от немой мольбы. В горле у нее встал комок, мир замерцал, сузившись до точки боли и наслаждения, которую он в нее гнал.

— Вот так, — прошипел он, и его толчок стал глубже, жестче, выбивая из неё стон, который отозвался в машине.

Он чувствовал приближение своего извержения, живот свело от напряжения. Но он удерживал его, продлевая агонию для них обоих, изучая каждую черту её лица, искаженного экстазом.

— Со мной, — прорычал он, и это был последний ключ, поворот замка. Её тело содрогнулось, захлестывая его сжимающимися волнами, и он, сдавшись, вскрикнул, вонзаясь в неё до предела, заполняя собой пустоту. Трепет их тел был единым целым. В этот момент они были одним целым – дикие, необузданные, потерянные в объятиях первобытной страсти.