Сэр Годрик был не просто столпом королевства; он был его несущей стеной. Его замок вздымался к небу суровым каменным исполином. В его бесконечных залах пахло дымом, воском и влажным камнем, а по ночам сквозь стрельчатые окна выл ветер с равнины. Богатство Годрика было не абстрактным: оно мерцало в золоченых канделябрах, грудилось в кованых сундуках, струилось в тяжелых гобеленах, изображавших его подвиги. Он был храбр как лев, силен как медведь и мудр как старый филин. Король советовался с ним, дамы шептались о его благородстве, а простой народ слагал о нем песни. Казалось, сама судьба благоволила к нему, даровав все, о чем может мечтать мужчина.

И самым ярким, ограненным алмазом в его короне была леди Ровенна, его супруга. Стройная, с волосами цвета воронова крыла и глазами, менявшими цвет от серого к зеленому в зависимости от ее настроения и света, она была воплощением изящества. Годрик любил ее, но любовь эта была спокойной, как отшлифованное морем стекло — привычной, надежной, но лишенной огня частью его упорядоченного бытия. Их брачная опочивальня была общим пространством, но их жизни в ней текли параллельно: его доспехи на стойке, ее флаконы с духами на туалетном столике; его грубые руки, привыкшие сжимать рукоять меча, и ее тонкие пальцы, перебирающие шелк вышивки.

Все рухнуло в одно мгновение. До него дошел шепот, тонкий, как лезвие бритвы: леди Ровенна имеет любовника. Молодого поэта, чьи вирши о любви и печали недавно восхищали весь двор. Сначала Годрик не поверил, но тень сомнения, однажды поселившись, стала разъедать его душу. Гнев, ярость, жажда мести — все эти чувства поднялись в нем бурей, требуя вызвать наглеца на поединок и запереть жену в высокой башне. Но затем на смену им пришла та самая мудрость, за которую его почитали. Он решил не действовать сгоряча.

Объявив о срочном отъезде на охоту, Годрик покинул замок с шумной свитой. Но за первым поворотом, в гуще дубового леса, он отпустил слуг, велев им ждать его возвращения, а сам, как тень, вернулся к замку через потайной ход, известный лишь ему и кастеляну. Он пробрался в ее покои, утопающие в полумраке, где на столе еще стоял недопитый кубок вина, а в камине догорали угли, и укрылся за тяжелой портьерой из бархата, ведущей в гардеробную, где висели ее платья, благоухающие лавандой и ею самой. Сердце его билось не от страха, а от леденящего ожидания.

Вскоре дверь скрипнула. Вошла Ровенна, а следом за ней, робко ступая по дубовым половицам, — тот самый юный поэт, Оливер. Его руки были белы и изящны, в них не было и толики той силы, что ковалась в боях. Годрик замер. Он видел, как исчезает привычная холодная, вежливая маска с лица жены, как загораются ее глаза, которых он не видел годами. Она ожила.

— Он уехал, — прошептала Ровенна, и в ее голосе звучала музыка, запретная для ушей Годрика. — Мы одни.

И тогда начался спектакль, который перевернул вселенную Годрика. Ровенна отдавалась молодому поэту не как долго сдерживавшаяся добродетельная жена, а как вакханка, познавшая тайну жизни. Ее пальцы, обычно такие спокойные, срывали с себя застежки платья с лихорадочной поспешностью. Ее губы, целовавшие Годрика в щеку сухим, холодным касанием, теперь были влажными, горячими, жадными. Она смеялась — настоящим, звонким смехом, когда Оливер осыпал поцелуями ее шею, ее плечи. Она изгибалась в его объятиях, как лоза, ее тело, знакомое Годрику в тишине супружеского ложа, теперь было чужим, диким, пылающим откровением. Она не просто позволяла ему себя любить — она сама вела эту пляску, направляла его, шептала на ухо дерзкие, непристойные слова, от которых у Годрика перехватывало дыхание.

И вот тогда, наблюдая, как его жена, его собственность, его украшение, предается страсти с другим, сэр Годрик испытал не ярость. Его охватило странное, пронзительное, почти мистическое чувство. Он видел не грешницу, а женщину. Видел, как прекрасна она в своем грехопадении, как жива каждым движением, каждым стоном, каждым вздохом. В этот миг он понял, что все эти годы любил не ее, а идею о ней — спокойную, статичную, удобную. А здесь, перед ним, в ароматной дымке опочивальни, была дикая, пылающая стихия. И в этот миг, глядя на ее экстаз, на искаженное наслаждением лицо, на тело, корчащееся в чужих объятиях, он влюбился в нее заново, по-настоящему, так, как не любил никогда. Это была любовь не рыцаря к даме, а раба к богине, недосягаемой и прекрасной в своем пороке.

Когда поэт, смущенный, счастливый и утомленный, украдкой удалился, в опочивальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ровенны. Она лежала на растрепанной постели, и на ее лице играла улыбка торжества. И тут Годрик вышел из укрытия. Скрип половицы заставил ее вздрогнуть. Она обернулась, и ее лицо, еще секунду назад сиявшее страстью, побелело от ужаса. Глаза расширились, губы задрожали. Она ждала обвинений, позора или даже сверкнувшего в полумраке лезвия его меча.

Но вместо этого Годрик медленно, с почти церемониальной торжественностью, опустился перед ней на колени. Его могучая, закаленная в боях фигура смотрелась унизительно маленькой у ее ног.

— Позволь, — тихо сказал он, и голос его был глух от переполнявших его чувств.

Она, не понимая, завороженная, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Тогда он бережно взял ее босую ногу — такую хрупкую, изящную, с высоким подъемом и тонкой щиколоткой, в свою грубую, покрытую шрамами ладонь. Кожа ее ступни была прохладной и шелковистой. Он склонил голову и коснулся губами ее пятки. Поцелуй был нежным, почти благоговейным. Затем его губы переместились к подъему, к основанию пальцев, и каждый прикосновение был гимном, каждое касание — молитвой. Он чувствовал под губами пыль с половиц, запах ее кожи, смешанный с ароматом постели, и это сладостное унижение наполняло его странной, горькой радостью. Он был ничтожен перед этим совершенством, и в этом ничтожестве была его свобода.

— Благодарю тебя, — прошептал он, покрывая поцелуями ее пальцы. — Благодарю тебя, моя прекрасная, неверная Ровенна. Благодарю за то, что ты показала мне, что такое настоящая жизнь. Я был слеп, я спал в своей броне из добродетели и долга. Я любил твой образ, а не тебя. А теперь... теперь я увидел тебя. И я счастлив. Я люблю тебя. Люблю именно такой — пылающую, грешную, живую. Твоя измена — это не рана для меня, а откровение. Ты освободила меня.

Ровенна смотрела на него с изумлением, которое постепенно сменилось не пониманием, но расчетливой, холодной искоркой в глазах. Она не поняла его откровения, его экстатического смирения. Но она поняла главное: ее могущественный муж, грозный сэр Годрик, не только не собирается ее наказывать, но и, кажется, находит в ее пороке какое-то извращенное наслаждение. И она, с присущим ей практичным цинизмом, решила использовать это.

С того дня их брак изменился. Ровенна, сначала осторожно, а потом все смелее, стала приглашать Годрика в свои покои, словно на спектакль. Она находила особое, двойное удовольствие в том, чтобы быть объектом наблюдения — и любовника, и мужа, зная, что финальной реакцией Годрика будет не гнев, а благодарность. И каждый раз, когда ее избранник покидал опочивальню, Годрик выходил из тени, падал на колени и целовал ее ноги, ее руки, шепча слова любви и признательности, признаваясь в обожании к ней такой — неверной, желанной, недоступной в своей порочности.

И в этих странных, болезненных ритуалах сэр Годрик обрел свою окончательную суть. Он понял, что счастье — не в обладании и не в соблюдении условностей. Оно — в свободе, которую ты даришь другому, и в сладостном принятии собственного унижения, которое обретаешь сам. Ему не нужна была верная жена-статистка. Его счастье, его рыцарская любовь, возведенная в Абсолют и извращенная до предела, заключалась в этой прекрасной, необузданной, неверной женщине, которая, сама того не ведая, подарила ему нечто большее, чем верность — понимание. Он любил ее именно такой, и в этой любви, безграничной и всепрощающей, он обрел свой высший, горький и сладостный смысл жизни.

***

Сэр Годрик открыл для себя новую религию, и храмом ее были опочивальня леди Ровенны. Их ритуал оттачивался, обрастая деталями, которые пьянили его сильнее самого выдержанного вина. Он уже не просто скрывался за портьерой. Иногда он занимал место в глубокой нише, затянутой гобеленом, откуда через искусно сделанную прорезь мог видеть каждое движение, каждый стон. Иногда – сидел в кресле в углу, погруженный в тень, невидимый для влюбленных, но полностью открытый для их страсти.

Ровенна, понявшая свою власть, превратила измену в изощренное искусство, в спектакль для единственного зрителя. Она начала выбирать любовников с особым тщанием, словно сомелье, подбирающий вино к ужину. После поэта был молодой оруженосец с телом, высеченным из мрамора, чья мускулатура играла под кожей при каждом движении. Годрик, затаив дыхание, наблюдал, как грубые руки юноши, привыкшие к железу, с поразительной нежностью исследуют изгибы ее талии, как его загорелая кожа контрастирует с молочной белизной ее бедер. Ровенна заставляла его разыгрывать целые сцены: то он был взявшим ее в плен дикарем, то послушным рабом, выполняющим каждую ее прихоть.

Однажды она привела в их покои странствующего менестрела, известного своими дерзкими песнями. Тот не просто обладал ее телом; он опутывал ее словами, шептал на уху похабные стихи, пока его пальцы играли на ее теле, как на лютне. Годрик видел, как от каждого сального каламбура, от каждой метафоры, описывающей ее прелести, по коже Ровенны пробегала дрожь, а ее дыхание сбивалось. Менестрель знал толк в игре, и когда Ровенна, лежа под ним, изогнулась в экстазе, он заставил ее саму выкрикивать строчки из своих непристойных баллад, и ее голос, обычно такой мелодичный, срывался на хриплый, похотливый стон. А Годрик в своем укрытии сжимал кулаки, не от гнева, а от восторга, чувствуя, как его собственная плоть отвечает на эту разнузданную поэзию.

Но настоящим откровением стал вечер, когда Ровенна пригласила не одного, а двух. Это были братья-близнецы, пажи из соседнего герцогства, поразительно похожие, с одинаковыми насмешливыми улыбками и пытливыми руками. Годрик, наблюдая, как его жена становится центром, вокруг которого вращаются эти два юных тела, испытал приступ такого головокружения, что едва не выдал себя. Он видел, как четыре руки скользили по ее коже, сплетались в ее волосах, как губы одного искали ее рот, а губы другого опускались ниже, к ее трепещущему животу, а затем еще ниже, в тот сокровенный уголок, который Годрик считал своим святилищем. Ровенна отдавалась им попеременно, то лаская одного, то прижимая к себе другого, ее тело извивалось в сложном, сладострастном танге. Ее крики смешивались со смехом и тяжелым дыханием юношей, создавая симфонию порока, от которой у Годрика перехватывало дыхание. В тот миг он осознал всю глубину своего падения и вознесения. Он был не мужем, не соперником. Он был адептом, свидетелем ее божественной, развратной силы.

Ритуал после ухода любовников тоже эволюционировал. Теперь Годрик не просто падал на колени. Он полз к ней на четвереньках, как верный пес, и начинал свой путь поклонения с самых дальних уголков комнаты. Он целовал половицы, на которых они стояли, подбирал с пола оброненную шпильку или ленту, прижимал ее к губам, вдыхая смешанный аромат ее духов и чужого пота. Подползая к ложу, он прежде, чем коснуться ее, погружал лицо в смятые простыни, впитывая запахи их соития – пряный, животный, пьянящий.

— Покажи мне, — хрипел он, уже не прося, а умоляя. — Покажи мне, где он тебя касался. Где его губы оставили след.

И Ровенна, с холодной, царственной снисходительностью, указывала пальцем: здесь, на груди, его зубы оставили легкую красноту; здесь, на внутренней стороне бедра, чувствуется тепло его ладоней. И Годрик благоговейно касался губами этих мест, вылизывал их, как рану, стремясь стереть чужой след, но в глубине души жаждая его сохранить, впитать, сделать частью своего культа.

Однажды ночью, после особенно бурного свидания с капитаном королевской гвардии, человеком грубым и непосредственным, Ровенна лежала навзничь, раскинувшись, как распятая. Годрик, совершая свой обычный обряд, заметил на ее нижней губе крошечную капельку запекшейся крови – видимо, от слишком страстного поцелуя. Это зрелище поразило его до глубины души. Со стоном, в котором смешались боль и невыразимое блаженство, он приник к ее губам, не целуя, а вылизывая эту каплю, вкушая металлический привкус ее разгоряченной плоти и чужой агрессии. Это был поцелуй не мужа, а вампира, питающегося ее пороком.

— Ты… ты хочешь его? — внезапно спросила она как-то раз, уже привыкнув к его странностям. Ее голос был томным, ленивым, словно после хорошей трапезы. — Его запах на мне? Его семя внутри меня?

Годрик замер, и по его телу пробежала судорога. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Тогда она, с легкой, почти жестокой улыбкой, провела пальцем между своих бедер и поднесла кончик пальца, влажный и блестящий, к его губам.

— Пей, мой верный рыцарь, — прошептала она. — Пей и благодари.

Он послушался, и вкус был одновременно отвратительным и божественным, горьким и сладким, конечным пунктом его унижения и вершиной его обожания. В этот момент он понял, что их связь стала совершенной. Она – неверная богиня, дарующая милость. Он – верный раб, вкушающий благодать даже из чаши своего позора. И в этой извращенной, болезненной гармонии оба обрели то, чего искали: она – абсолютную свободу и власть, он – абсолютную, саморазрушительную любовь. Замок вокруг них по-прежнему стоял незыблемо, но его сердцевина теперь была вывернута наизнанку, превращена в тайный алтарь, где единственной молитвой был стон жены в объятиях другого, а единственным ответом – благоговейный поцелуй мужа у ее ног.