Адам вернулся в имение раньше срока. Охота была неудачной: ветер сменился и гнал зверя в противоположную сторону. Он вошел в дом тихо, с намерением сорвать досаду на ком-нибудь из слуг, но в прихожей его встретила лишь гробовая тишина. Шляхтич скинул мокрый плащ и двинулся в покои жены.

Дверь в ее будуар была приоткрыта. И оттуда доносился смех. Не тот легкий, серебристый смех, которым Мария отвечала на его шутки, а другой — смущенно-счастливый, низкий, переходящий в шепот. Адам замер на пороге. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть.

Мария сидела у камина, а у ее ног, на бархатной подушке, расположился молодой шляхтич Казимир. Он не просто сидел, он почти лежал, запрокинув голову к ней на колени, а её пальцы медленно перебирали его волосы. В воздухе витал не просто запах духов — запах измены, сладкий и удушливый.

Ярость, горячая и слепая, ударила Адаму в голову. Он ворвался в комнату, не помня себя. Казимир вскочил, побледнев, но Адам даже не посмотрел на него. Его взгляд, полный ненависти и боли, был прикован к Марии. Та не шелохнулась. Лишь ее глаза, обычно такие ясные, сузились и стали холодными, как сталь.

— Вон! — прошипел Адам в сторону Казимира, и тому не потребовалось повторять приказание.

Когда дверь захлопнулась, в комнате повисла тишина, густая и звенящая. Адам тяжело дышал, сжимая кулаки.

— Я уезжаю, — выдохнул он. — Сегодня же. Ты больше не жена мне. Ты — позор нашего рода.

Он ждал слез, мольбы, униженных просьб простить. Но Мария медленно поднялась с кресла. Ее высокая, статная фигура вдруг показалась ему незнакомой и властной.

— Ты никуда не уедешь, Адам, — ее голос был тихим, но в нем не было и тени сомнения. — Это ты оскорбил меня своим недоверием. Это ты нарушил мой покой.

— Я? — Адам опешил. — Я застал тебя с любовником!

— Ты застал свою Госпожу, принимающую знаки внимания от её поклонника, — поправила она его. И затем произнесла то, что навсегда перевернуло его мир. — А теперь ты будешь просить у меня прощения. Преклони колени!

Адам смотрел на нее, не веря своим ушам. Он, шляхтич, потомок воинов, должен стать на колени перед женщиной, которая его опозорила? Это было выше всякого понимания. Но в ее взгляде была не просто наглость. Была непоколебимая уверенность в своей правоте. И эта уверенность парализовала его волю.

Он боролся с собой, секунду, другую. Гнев кипел в нем, но какой-то внутренний голос шептал, что сопротивление бесполезно. Что она, как стихия, сильнее его. Медленно, словно против своей воли, Адам опустился на колени. Паркетный пол был холодным.

— Целуй мне ноги! — прозвучал следующий приказ.

Он закрыл глаза, чувствуя, как горит от стыда. Наклонился и губами коснулся бархата ее туфель. В этот миг что-то в нем надломилось. Ярость ушла, оставив после себя пустоту и странное, щемящее смирение.

— Тебя бы следовало наказать, — строго произнесла Мария. – Высечь как нашкодившего слугу. Но сегодня я этого делать не стану. Благодари! – Мария скинула с ноги туфельку.

— Целуй пятку! – Мария приподняла ногу к его лицу.

И Адам послушно прикоснулся губами к ее пятке. Это было не просто прикосновение. Это был акт глубочайшего благоговения. Его губы коснулись нежной, почти детской кожи стопы, и по телу пробежала странная дрожь — смесь унижения и экстаза. Он чувствовал тонкий запах ее кожи, смешанный с ароматом мыла, и этот запах пьянил его сильнее любого вина. В этот миг он не просто целовал пятку женщины. Он прикладывался к святыне, склонялся перед божеством, которое сам же и создал в своем сердце. Вся его гордыня, вся спесь уходили через это почтительное прикосновение, растворяясь в тихом трепете. Он чувствовал себя одновременно нищим и бесконечно богатым — ведь ему было даровано право коснуться ее.

— Теперь ты понял? — сказала она мягко, но твердо. — Ты ревновал, потому что считал меня своей собственностью. Но я не вещь. Я — твоя Госпожа. Ты не имеешь права ревновать ту, которой должен служить. Твоя ревность — это оскорбление. Забудь о ней. И научись уважать меня. А высеку тебя я в субботу.

И в этот миг Адам действительно понял. Ослепленный гордыней, он пытался владеть ею, как владел землями. Но такой женщиной нельзя владеть. Ей можно только подчиняться. Она была права. Чтобы быть с нею рядом он должен стать её рабом. И пусть даже наказывает его. Она имеет на это право...

С тех пор в имении воцарился новый порядок. Мария стала настоящей Госпожой дома. Она принимала решения, распоряжалась имением, ее слово было законом. Адам же стал ее верным слугой. Он заботился о её комфорте, выполнял ее поручения, а каждое утро начинал с того, что преклонял колени и целовал ей руку, а иногда, по её милости, и туфельку.

А по субботам, после ужина, совершался особый ритуал. Мария удалялась в будуар, а Адам, с замирающим от волнения сердцем, ожидал в коридоре. Потом раздавался звон колокольчика. Он входил и видел ее, сидящую в кресле с прямой спинкой, а рядом на столе — длинную, гибкую и свежую розгу, вымоченную в соленой воде для остроты.

«Готовься», — говорила она, и он, не говоря ни слова, опускал штаны и укладывался на специальную низкую скамью, подставляя обнаженные ягодицы под удары. Первый удар всегда был пробным, несильным. Но затем Мария секла его со всей строгостью, вкладывая в руку всю силу своего оскорбленного достоинства. Розга со свистом рассекала воздух и жгучей полосой впивалась в плоть. Адам вздрагивал, но стискивал зубы. Он принял для себя, что порка должна быть настоящей — болезненной, унизительной, без всякой пощады. Только так он мог доказать ей — и самому себе — глубину своего смирения, уважение к ее власти и свою любовь.

И чем больнее был удар, тем больше это нравилось Адаму. Острая, очищающая боль выжигала последние остатки его ревности и гордыни. С каждым жгучим прикосновением розги он чувствовал, как его вина уходит, а душа становится легче. Он не просто терпел наказание — он жаждал его, как искупления. Стоны, вырывавшиеся из его груди, были не только от боли, но и от освобождения. После двадцатого, тридцатого удара, когда кожа наливалась багровым огнем и по ней проступали капельки крови, он чувствовал себя абсолютно чистым перед ней, ее верным вассалом, принявшим свою участь.

Когда экзекуция заканчивалась, он, превозмогая боль, с трудом вставал на колени. Глаза его были полы слез, но не стыда, а благодарности. Он брал руку Марии, ту самую, что только что сурово секла его, и благоговейно прикладывался к ней губами.

— Благодарю, моя Госпожа, — шептал он, и в этих словах была вся его душа.

Их жизнь обрела гармонию, которую прежде и представить было нельзя. Она правила с мудростью и достоинством, он подчинялся с любовью и преданностью. Так, в смирении ревнивца, они обрели долгое и, как ни парадоксально, настоящее счастье.