На улице, среди обычных людей, она выглядела потерянной. Её взгляд был пустым, движения – медленными и неуверенными. В её глазах не было блеска, только тусклое отражение перенесённых страданий. Именно в этом состоянии её и заметил режиссёр – человек с проницательным, оценивающим взглядом и властной улыбкой. Он увидел в ней, в ее спортивной фигуре нечто особенное, что-то хрупкое и одновременно сильное, что могло стать основой для его нового фильма, фильма о боли, о страдании, о человеческой душе, сломленной и одновременно готовой к выживанию.

Под предлогом помощи и поддержки он окружил её заботой, обещая ей новую жизнь, карьеру. Но его забота была лицемерна, его обещания – ложью. Постепенно он начал использовать её уязвимость, используя полученные знания о её переживаниях в больнице. Он не применял к ней физическое насилие открыто, но его методы были не менее жестоки. Он методично давил на её психологические травмы, используя её прошлый опыт как инструмент для манипулирования и контроля. Его слова, его действия были направлены на то, чтобы вновь вызвать у неё боль, но на этот раз – ту боль, которую он мог контролировать, использовать для достижения своих целей. Она снова оказалась в плену, но на этот раз её цепи были невидимы, сделаны из психологической зависимости и страха. Он снова стал её хозяином, но не физически, а духовно, контролируя ее чувства и эмоции, используя её прошлый опыт для создания своей "искусственной" боли, которую он мог снимать на камеру, использовать для создания своего "шедевра".

Съемочная площадка была похожа на стерильную операционную, только вместо настоящего медицинского персонала здесь были осветители, операторы и ассистенты режиссера. Настя, бледная и напряженная, одетая в бикини лежала на кушетке, её взгляд был направлен в потолок. Она знала, что сейчас произойдет, и от этого знания у нее внутри всё сжималось. Режиссер, стоявший за камерой, наблюдал за ней с холодным удовлетворением. Его лицо не выражало ни сочувствия, ни сострадания – только профессиональный интерес и, пожалуй, что-то ещё, что-то тёмное и тревожное.

Процедура началась. Резиновый член проник в её горло, вызывая рвотный рефлекс и приступ удушья. Её тело содрогалось, лицо исказилось от боли и отвращения. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. Слюни стекали на ее изящную грудь. Она пыталась сопротивляться, но её тело было приковано к кушетке, а её воля сломлена прошлым опытом. Режиссер, заворожённый её страданием, не отрывал взгляда от камеры. Каждый её вздох, каждое движение, каждая гримаса боли – всё это было запечатлено на плёнке.

Он снимал её ужас, её отчаяние, её бессилие. Он наслаждался её мучениями, ее кашлем как садист, получая удовольствие от её страданий. Камера неумолимо фиксировала все детали её пыток. Каждая капля пота, каждый сдавленный стон, каждая слеза – все это было запечатлено с беспощадной точностью. Для него это не была актёрская игра, это был настоящий ужас, подлинная боль, которую он мог контролировать и использовать в своих целях. Настя была не актрисой, а жертвой, а он – режиссером её страданий, её личного ада, который он снимал на камеру, наслаждаясь каждым кадром.