Какой мудак придумал пустить по пригородному расписанию устаревшие купейные вагоны известно было одному только господу богу... Формально соблюдённое количество вагонов дачно – индустриального направления обладало вдвое меньшим количеством посадочных мест, и утренне – вечерние часы пик превратились для любителей посеять клубничную коноплю на делянке и для страстно мздоимствующих пригородных гастербайтеров в увлекательно – сплачивающее души до кучи с телами путешествие сквозь размеренный перестук железнодорожного пространства.

Особенно отвлекали от привычных тягостей и забот отдельными полутарочасовыми тяготами и заботами вечера отъезжающих из города пятниц. Не обязательно тринадцатых – кипевшие, начиная с подножек рейса, вулканически – адские страсти штурма цитадели железнодорожного отправления Федю_Крюгера на борт не брали бы лишь по детской простодушности его мировоззрения: в мельканьи набитых сухпалочной колбасой и саженцами грядущего урожая авосек, в переливах отборного просторечия и в самозабвеньи индивидуальной целеустремлённости просто не было места для наивных голливудских мечтателей...

Лариса Светельцина была не знакома с жилищными проблемами Фёдора Крюгера – в основах своего мировосприятия она предпочитала быть "тундра тундрой", но добираться до дому вне зависимости от чисел месяца и дней недели: в деревенской избушке без всяких, к её сожалению, курьих ножек, зато с мышами, которых она азартно с самого детства боялась, её ждали "муж" и трое детей, которые отнимали у неё авоську с городскими продуктами и остатки надежды на сколь – нибудь благополучный исход её жизненного существования... Работавшая когда – то скромной учительницей младших классов с нескромными помыслами о светлом сразу для всех будущем, теперь "Лариса Андреевна" въябывала на пятилетках капиталистического строительства простой штукатурщицей, а некогда заоблачный герой её девичьей мечты кроме самовоспроизводства в трёх своих практически не отличимых от него копиях интересовался вообще фиг его знает чем и фишки жизненной совсем не рубил...

Та предсентябрьская пятница сразу не задалась – помимо обычного мудачья на перроне убытия тут и там мелькали лица исполненные непредвзятого оптимизма и пограничного идиоэнтузиазма: на дачи ломанулись любители проведения за шашлыками встречи предстоящего "дня знаний" своих чад...

– Ларочка, для моих захвати... Я не могу на выходные! Сверхурочка... Вот – пять баночек только... – умоляюще размахивала догорающим бычком перед Ларисой её непосредственная начальница по ведру и затирке Мария Египтовна, или по – соседски тёть Маша.

– Хуй!. . – Лариса внимательно оглядывала перрон на предмет предстоящего пробития бреши в готовых к неотвратимому штурму спинах.

И потом, с обрывающей руки торбой со "сверхурочными" тётьмашиными сгущёнко – тушёнками, пробираясь к заветной подножке, вспомнила, что у тёть Маши – единственной родной души в этом адище города – ещё и фамилия была Етитина!

Граждане страны победившей от всего на белом свете Независимости осаждали пригородные вагоны с таким рвением, что у стороннего наблюдателя могло сложиться неверное впечатление того, что поезд, причём последний, уходит на седьмое небо, прямиком во всеобщее счастье! Машинист исполнявший роль Гавриила сурово – пофигаистично взирал на творившееся на перроне в ожидании предусмотренного дорожным расписанием сигнала своей пневмоэлектрической трубы.

"Блин, ещё повезло... ", подумала Лариса, когда втискиваемый в вагон поток застопорило в узком коридоре межкупейного сообщения. Попасть в купе поближе к окну в такой день конечно же не грозило, и бесспорной удачей было хотя бы не оказаться в переполненном тамбуре или в тесном закутке возле когда – то сортира. То, что счастье ей жалобно улыбнулось, она поняла, когда прямо перед лицом её оказалась одна из опущенных фрамуг – форточек – помереть от духоты, во всяком случае, теперь не грозило. Она с трудом пристроила под ногами свою тяжеленную сумку и в две руки обессиленно облокотилась на распахнутое окно – до отбытия оставалось ещё пару – тройку обычно самых невыносимых минут: уличный зной августа наслаивался на физическую сверхактивность масс, а воздух ещё не трогался с места. Мокрая от пота, она чувствовала себя в полной заднице – ей казалось, что с неё просто лило... (Натурально сладкие извращения! – прим. ред. )

– Присаживайтесь! – голос из – под неё донёс до её слуха не сразу воспринятое здравомыслящим разумом.

Она взглянула вниз – под ней делал попытки осводить "для женщины" откидывающуюся коридорную сидушку какой – то с хера выискавший джентльмен в бликующих на солнце давным – давно не очкастых глазах. (Хочешь ощутить, каково это, быть предметом женских сплетен? Вытворяй с ней все что хочешь. В этом тебе помогут таблетки из нашего магазина. Закажи прямо сейчас! – добрый совет)

– Постою! – Лара резко отдёрнулась на автопилоте: в чудеса ей уже напрочь не верилось, а вот суеты по перемене с трудом выисканного в борьбе своего расположения она не выносила.

Полупризрачное движение под ней замерло, и она вновь повисла на форточке. Поезд тронулся.

"Блин, ну и дура!!", наконец, очнулся в ней запоздавший со своими тормозами здравомыслящий разум – ногу жало перекошенной сумкой, под сиську неудобно жала какая – то оконная перепонка, от встречного прямо в лицо ветра наверняка утром будут обветрены губы... "Предлагали ж тебе! Бля... Жопой лень шевельнуть было что ли?" Лариса на чём свет стоит думала о своей предшествующей, настоящей и предстоящей жизни в самых самонелестных тонах...

Вдобавок до прочего приходилось нависать над этим "жентльменом" с нижнего этажа, чтобы в окружающей тесноте просто не лечь уже на него...

***

Александ р Дегрейтеров работал начальником участка оптоволоконной механики легендарного имени фирмы, а попросту – старшим грузчиком в компьютерном. И поскольку в этот день младший грузчик на работу забил по осложнённо – внутренним мотивациям и на склад не явился, ему пришлось от утра до вечера самому пердолить на третий этаж прибывшую партию мониторов и лазерных принтеров. Но в отличие от перенапряжённых масс его окружения на паравозе всегда катался легко, в силу тщательно взлелеянного им в себе социального порока – оголтелой похуистичности. Ему было абсолютно по барабану, окажется ли он на "шикарной" нижней полке купе плотно стиснутым рядом сидящими жопами или прийдётся "куковать" по пояс свешенным в гости к громыхающим стыкам межвагонной сцепки. Возможно, именно поэтому в купе он попадал только раз в году, когда ездил в гости к бабушке в Кострому в период служебного отпуска на полуэкспрессе дальнего следования. А по утрам и вечерам, по дороге на работу с работы, единственным его упованием в адрес родимой фортуны было то, чтобы оказаться пропихнутым внутрь не среди окончательно встрявшего в локальный материализм мудачья: разговоры о "всё заебало" и "ты не мог бы мне одолжить" постоянно наводили его на предательскую мысль о том, что можно ведь, в конце концов, и воспользоваться уже возможностями окружающей безработицы и забить на мечты о неизбежной технологической сингулярности. Поэтому тридцатидвухлетний кузнец – самоучка Санька, по прозвищу "Балабес", старался втиснуться среди мирно дремлющих ветеранов всех возможных фронтов, среди бабулек с петрушками или, на крайний случай тёток с жизненным опытом на лице вместо желания постоянно пиздеть на ухо. Причём, с тётками как – то в последнее время особо везло – их с чего – то попадалось всё чаще, а самому Саньке их соседство импонировало всё больше...

С неизвестно какой – то ебучести случая теория невероятности подкинула Саньке в этот день откидную табуретку в заполненном до состоянья резины вагоне, и он оказался сидящим не на пошарпанном заколоченном унитазе и не на рифлёном железе подножки, а на частично лишь порванном дермантине поролонного сверхкомфорта. Он тут же почувствовал себя не в тарелке со своей индивидуальной благопристойностью среди всеобщей вокруг голой задницы и попытался восстановить паритет – предложил обменятся попутчице его лет с умотанно – интеллигентным лицом и какой – то право славно громыхающей торбой оказавшейся у него под ногами. Но краля оказалась ретивою, и отказалась. Санька вернулся на жопу и воткнулся интерфейсом в стартовавший навстречу ещё невидимым первым вечерним звёздам перрон.

Внезапно встал хуй. "Херас. . себе, утренняя эрекция ближе к закату!", внутренне рубанулся Санька с такой вдруг причуды своего организма, но был вовсе не против – хлынувший в окно воздух почти прикольно почти обвевал почти прохладой лицо, поезд набирал скорость, а сидеть всё равно приходилось в три погибели, так что заинтересовать этот его прущий в штаны "феномен" никого тут не мог...

Но ехать стало забавнее – Санька попытался посмотреть на вжатую ему между колен женщину и обнаружил, что при попытке поднять голову чуть ли не упирается в её левую сиську... Что не могло, конечно, не порадовать в его "осложнившейся" ситуации, невзирая даже на то, что взляд на женщину принёс дополнительный позыв жалости к ней – с обратной стороны сильно подпирали и приходилось ей виснуть над ним довольно круто. Санька сникнул взглядом на место, чтобы не глазеть в упор на округло – налитую красоту прущую в дешёвый ситец платья на оконные экс – гардины. И тут до него дошло. Он ещё раз приподнял глаза и опустил. Причина несвоевременного стояка выяснялась, кажися... Лёгкие порывы ветра долетавшие до Санькиного уровня едва ощутимыми поветриями живительного воздуха проходили в витке завихрения мимо прикрытых в этом трах – поезде глаз женщины под её поднятой влажной подмышкой... Рвущий мотню на штанах хуй тут же подсказал Саньке, что он невидим для окружения с его взлядом, как средневековый чудотворец в шапке – невидимке – позади в спину упиралась чья – то задница, а стоявший за женщиной пожилой пенсионер под грузом общественности взирал только прямо перед собою в окно, наблюдая там либо странную величину своей пенсии, либо свою вечную советскую молодость... Сама женщина же была полуотвёрнута лицом, да и глаза прикрыла... И Санька воззрился на её голую чуть не до сиськи, чисто выбритую подмышку во весь опор – со всей наглостью визионирующего на досуге эстет – ценителя высокого искусства. Было довольно жарко ещё, и ало – оранжевые закатные лучи били прямо в неё... пот в мокрой, смуглой от загара подмышке зарождался в едва заметных ямочках – щелках и собирался в играющие янтарными солнечными бликами бисеринки... а потом скатывался стремительно проливающимся ручейком в отворот платья на сиську... Вид Саньку просто безумил – было прикольно донельзя сидеть и наблюдать столь оттяжное явление – так близко, в десяти сантиметрах от его носа, и столь подробно наблюдать, как течёт нежно – ароматная женская подмышка ему доводилось впервые... Запах её был почти эфемерен – какой – то несущественный дезик терялся на фоне лакомо – мягкого естественного аромата её свежего пота, который в свою очередь смешивался с легчайшими дуновениями ветра, накрывал в безумную Санькино обоняние и доводил уже до начала отвинчивания болты на его мотне... Нестерпимо захотелось лизнуть. Чтоб не ипануцца окончательно, Санька засунул это своё "захотелось" куда – то поближе к жопе и попытался заглянуть за край материи, туда, куда стекали эти капли.

Но сиську видно было никак, да и пленяла она его сейчас отчего – то не по положенному куда меньше, чем эта маленькая мокрая покатая бугорок – ямка выпяченной подмышки... Санька вдохнул ещё раз изо всех сил, до лёгкой ломоты в зажатом штанами стволе, и подумал: "Надо кончать!".

– Может присядете всё – таки? – он постарался придать голосу всю мягкую деликатность бывшего профессионального двоечника при обретении очередного зачёта...