Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99984

стрелкаА в попку лучше 14713

стрелкаВ первый раз 6839

стрелкаВаши рассказы 6816

стрелкаВосемнадцать лет 5798

стрелкаГетеросексуалы 11152

стрелкаГруппа 17064

стрелкаДрама 4576

стрелкаЖена-шлюшка 5449

стрелкаЖеномужчины 2764

стрелкаЗрелый возраст 3850

стрелкаИзмена 16645

стрелкаИнцест 15445

стрелкаКлассика 701

стрелкаКуннилингус 4758

стрелкаМастурбация 3366

стрелкаМинет 16626

стрелкаНаблюдатели 10781

стрелкаНе порно 4208

стрелкаОстальное 1482

стрелкаПеревод 10796

стрелкаПереодевание 1763

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13037

стрелкаПодчинение 10024

стрелкаПоэзия 1748

стрелкаРассказы с фото 4068

стрелкаРомантика 6970

стрелкаСвингеры 2727

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4543

стрелкаСлужебный роман 2896

стрелкаСлучай 12055

стрелкаСтранности 3571

стрелкаСтуденты 4552

стрелкаФантазии 4190

стрелкаФантастика 4500

стрелкаФемдом 2335

стрелкаФетиш 4170

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3941

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812

стрелкаЭротическая сказка 3053

стрелкаЮмористические 1876

  1. После сауны (Падение дома Ашеров)
  2. Падение дома Ашеров -2
  3. Падение дома Ашеров -3. Теперь Славик
Падение дома Ашеров -3. Теперь Славик
Категории: А в попку лучше, Жена-шлюшка, Зрелый возраст, Измена
Автор: Yana58
Дата: 20 ноября 2026
  • Шрифт:

Дверь открылась без стука.

Люда не пошевелилась. Лежала на спине, юбка задрана до живота, одна нога свесилась с края кровати, вторая согнута в колене. Простыня под ней была влажной и мятой, и когда дверной проём распахнулся, она уже знала, что скажет — вернулся, — уже готова была поднять бёдра навстречу, уже чувствовала, как внутри отзывается пустота, которую нужно было заполнить снова.

На пороге стоял Славик.

Лысина блестела. Не отражённый свет — пот. Он стоял, вцепившись в дверной косяк одной рукой, и пальцы у него дрожали так, что косяк, казалось, вот-вот задрожит вместе с ними. Очки съехали на нос. Зачёс, которым он прикрывал плешь, растрепался, и несколько прядей прилипли к влажному лбу. Он не дышал. Или дышал так, что не было слышно.

Люда смотрела на него и не двигалась.

Не прикрылась. Не одёрнула юбку. Только чуть повернула голову — так, чтобы видеть его целиком: как он застыл, как у него ходит кадык, как взгляд ползёт вниз по её телу и не может остановиться.

Он смотрел на её бёдра. На то, что блестело на внутренней стороне левого бедра — дорожка, ещё тёплая, ещё не высохшая, — и на то, что осталось на простыне под ней. На ее набухшую натруженную писду с пухлыми губешками, на засыхающую ниточку спермы. Он сглотнул. Горло дёрнулось, и звук — тихий, влажный — донёсся до неё через всю комнату.

За стеной гудели голоса. Муж смеялся — коротко, раскатисто, тем самым смехом, который она слышала тысячу раз на кухне, за столом, с рюмкой в руке. Кто-то звякнул бутылкой о край стола. Никто ничего не подозревал.

— Ты... — Славик начал и не смог. Облизнул губы. — Я думал, Витя... он сказал...

Он не закончил. Люда не помогла ему.

В комнате было прохладно — окно осталось приоткрытым, и сквозняк тянул по её голым ногам, — но матрас под ней ещё держал тепло. Тепло двух тел, которые только что на нём были. Она чувствовала его спиной, ягодицами, бёдрами, и это тепло, смешанное с прохладой воздуха, было почти невыносимым. Кожа на животе покрылась пупырышками.

Славик сделал полшага назад. Потом снова вперёд. Как будто его тело не могло решить, чего хочет, и решало за него что-то другое, что сидело глубже.

И Люда увидела, как ткань его брюк натянулась.

Не намёком. Не тенью. Прямо, грубо, неловко — ширинка выпятилась вперёд, и он, заметив, куда она смотрит, попытался прикрыться рукой, но рука вышла неуклюже, только подчеркнула.

Она медленно развела колени.

Не резко. Не приглашая. Просто позволила им разойтись — на ширину ладони, потом на две, — и прохладный воздух лизнул её там, где всё ещё было влажно и горячо. Из её горла вырвался звук. Не стон даже — полувздох, полустон, который она не планировала и не стала сдерживать.

Славик дёрнулся. Всем телом, как от удара.

— Люда... — выдохнул он. — Люда, я... я не...

— Дверь, — сказала она.

Голос вышел хриплым. Ниже, чем обычно. Она сама его не узнала.

Он не понял. Уставился на неё, моргая за очками, и на его лице было столько всего сразу — страх, похоть, растерянность, — что она почти рассмеялась.

— Закрой дверь, — повторила она.

Он обернулся. Неуклюже, всем корпусом, и его рука соскользнула с косяка. Шагнул назад, нащупал дверь, потянул её на себя — и та пошла тяжело, с шорохом по ковру, — пока не щёлкнула. Голоса на кухне оборвались. Не исчезли совсем — приглушились, стали фоном, гулом за стеной, — но теперь комната была отрезана.

Он стоял к ней спиной, и она видела, как вздымаются его плечи под рубашкой. Как он дышит. Как правая рука висит вдоль тела и сжимается в кулак, разжимается, снова сжимается.

— Повернись, — сказала она.

Он повернулся.

Лицо у него было красное — пятнами, неровно, — и очки запотели. Он снял их дрожащими пальцами, протёр о рубашку, но не надел обратно, а так и остался стоять с ними в руке. Без очков глаза у него оказались меньше и беззащитнее, серо-голубые, с красными прожилками.

Люда приподнялась на локтях. Медленно. Простыня сползла с плеч, и её грудь качнулась — тяжёлая, с тёмными сосками, которые стянулись в тугие комочки от прохлады и от того, как он на неё смотрел.

— Ты пришёл сюда за этим? — спросила она.

— Я... — Он снова облизнул губы. — Витя сказал, что... что ты... что можно...

— Что можно?

— Что ты... — Он запнулся. — Что ты не против.

Она смотрела на него. На его пивной живот, который выпирал над ремнём. На редкие светлые волосы, прилипшие к плешине. На то, как он переминается с ноги на ногу, как школьник перед доской.

И внутри неё что-то отозвалось.

Не жалость. Не брезгливость. Что-то другое, острое, от чего низ живота снова налился тяжестью. Виктор был большим, уверенным, тяжёлым — он брал, и это было хорошо. Но этот... этот дрожал. Этот смотрел на неё так, будто она была не женой его друга, не женщиной в чужой спальне, а чем-то, чего он не заслуживал и о чём не смел просить.

И от этого её собственное тело поплыло сильнее, чем от всей уверенности Виктора.

— Сними рубашку, — сказала она.

Он дёрнулся к пуговицам. Пальцы не слушались — скользили, срывались, — и он справился только с третьей попытки. Пуговица за пуговицей, сверху вниз, и наконец рубашка распахнулась, и он стянул её с плеч, неловко, застряв в рукавах, и бросил куда-то в сторону.

Под рубашкой оказалась майка. Серая, растянутая. Он снял и её, и его живот, бледный, мягкий, вывалился наружу. Грудь у него была впалая, с редкими волосками, и он стоял, втягивая её, пытаясь казаться больше, чем был.

Люда села. Свесила ноги с кровати, упёрлась ступнями в прохладный пол. Она была мокрой — там, между ног, всё было липко и горячо, — и когда она сдвинула колени, то почувствовала, как по бедру скользнуло что-то тёплое.

Его взгляд метнулся туда. Вниз. На её бёдра, на то, что блестело на коже.

— Иди сюда, — сказала она.

Он шагнул. Один. Другой. Ноги у него были негнущиеся, как ходули, и он остановился в шаге от неё, и она почувствовала запах — пот, дезодорант, который не справлялся, и что-то ещё, кисловатое, — и этот запах не оттолкнул её. Наоборот. Она вдохнула его глубже.

Его рука потянулась к ней. Неуверенно, дрожа, и он коснулся её колена — кончиками пальцев, едва-едва, — и отдёрнул, как от огня.

— Можно? — спросил он. Голос сорвался на шёпот.

Люда взяла его руку и положила себе на бедро.

Ладонь у него была потная и горячая. Он выдохнул — весь, разом, — и его пальцы сжались на её коже, впились, и он смотрел на свою руку, как на чудо, как на что-то, что ему не принадлежит.

— Господи, — прошептал он. — Господи, Люда...

— Тише.

Она положила свою ладонь поверх его. Прижала. И повела его руку выше — по бедру, к тому месту, где всё было мокро и горячо, где ещё оставалось то, что оставил Виктор.

Славик застонал. Тихо, сквозь зубы. Его пальцы скользнули по влаге, и он задрожал ещё сильнее, если это было возможно.

— Это... — выдохнул он. — Это он...

— Да.

Он сглотнул. Посмотрел на неё — прямо, в глаза, — и в его взгляде было что-то новое. Не страх. Голод. Настоящий, злой, отчаянный голод человека, который слишком долго смотрел и никогда не смел.

— Я... — начал он. — Я не такой, как он. Я не...

— Я знаю, — сказала она.

Она подняла руку и расстегнула его ремень. Пряжка звякнула, и он вздрогнул. Пуговица на брюках поддалась легко, а молния — молния не пошла с первого раза. Он попытался помочь, но его пальцы только мешались, и она оттолкнула их, и потянула сама, и молния разошлась с сухим треском.

Он стоял перед ней, и его член — короткий, толстый, с налитой головкой — торчал из-под резинки трусов, и он смотрел на неё сверху вниз, и его живот тяжело поднимался и опускался.

— Люда, — сказал он. — Людаа, я... я сейчас...

— Не сейчас, — сказала она и потянула его за трусы.

Трусы пошли вниз легко — резинка скользнула по бёдрам, — и он выступил из них, переступив сначала одной ногой, потом другой, неуклюже, как переступают через лужу. Член качнулся, тяжёлый, и Люда увидела, как на головке блестит капля. Он не прикрылся. Стоял так, с задранной рубашкой, с бледным животом, с этим коротким и толстым, торчащим из светлых волос, — и на лице у него было такое, будто он ждал, что она сейчас рассмеётся и выгонит его.

Она не рассмеялась. Она смотрела туда, вниз, и чувствовала, как соски стягиваются ещё туже, как между ног снова теплеет и тянет. Виктор был длинный, тяжёлый, он входил глубоко и заполнял всю — но этот, короткий и толстый, вдруг показался ей интереснее. Им можно было дави́ть. Им можно было растягивать.

— Ближе, — сказала она.

Он шагнул, и колени у него подогнулись. Она протянула руку и обхватила его — ладонь обхватила ствол, большой палец лёг на головку, — и он дёрнулся всем телом, втянул воздух сквозь зубы и схватился за её плечо, чтобы не упасть.

— Ох, — выдохнул он. — Ох, Господи, Люда, я... я долго не...

— Тогда не думай, — сказала она. — Просто стой.

Она повела рукой. Медленно, от основания к головке, сжимая и отпуская. Он был горячий, твёрдый, кожа натянулась так, что сквозь неё проступало биение — частое, сбитое, — и с каждым движением её ладони он всхлипывал. Не стонал. Именно всхлипывал, коротко, беспомощно, и его пальцы впивались ей в плечо всё сильнее.

— Я не... — бормотал он. — Я не такой, как Витя, я не умею... я вообще не...

— Я вижу, — сказала она.

И это было правдой. Она видела — по тому, как он дрожал, как боялся сделать лишнее движение, как смотрел на её руку, будто она была чем-то, чего он не заслужил. И именно это тянуло её сильнее, чем всё, что было до него. Виктор брал и знал, что возьмёт. А этот стоял и ждал разрешения — и от этого её собственная рука становилась увереннее, а голос — ниже.

— Ты думал, я тебя выгоню, — сказала она.

Он кивнул. Быстро, часто, как кивают, когда не могут говорить.

— А я не выгнала.

— Я... — Он сглотнул. — Я думал, ты меня... что я тебе противен.

Люда усмехнулась. Не зло. Она отпустила его, положила ладони ему на живот — мягкий, тёплый, — и почувствовала, как он вздрогнул под её пальцами.

— Кто тебя сюда послал? — спросила она.

Он замер. Не так, как замирают от неожиданности, — иначе. В этом было что-то виноватое, и он опустил глаза.

— Муж? — спросила она.

— Нет. — Он мотнул головой. — Нет, он не... он ничего не знает. Я сам. Я услышал, как Витя... как он говорил, что... что ты... — Он запнулся, и краска снова прилила к его лицу. — Что ты не против. И я подумал, что если не сейчас, то... то никогда.

Она смотрела на него. За стеной муж снова засмеялся — тот же смех, раскатистый, беспечный, — и от этого звука у неё внутри что-то сжалось и одновременно стало свободнее.

— Значит, сам, — сказала она.

— Сам.

— И стоишь тут, трясёшься, как будто я тебя режу.

— Прости.

Она потянула его к себе за пояс брюк, которые так и висели у него на бёдрах. Он наклонился — неуклюже, слишком сильно, — и чуть не упал на неё, и ей пришлось упереться ладонью ему в грудь, чтобы удержать.

— Не так, — сказала она. — Сядь.

— Куда?

— На кровать. Сюда.

Он сел рядом с ней, и матрас прогнулся под его весом. Он сидел, ссутулившись, с расстёгнутыми брюками, и его член стоял между ними, и он не знал, куда деть руки. Сначала положил их на колени. Потом убрал. Потом снова положил.

Люда развернулась к нему. Взяла его руку — потную, горячую — и положила себе на грудь.

Он выдохнул. Пальцы сжались на тяжёлой плоти, и он смотрел на свою ладонь, на то, как грудь переполняет её, и в его глазах было столько, что она почти отвела взгляд.

— Господи, — прошептал он. — Господи, какая ты...

— Какая?

— Тёплая. — Он сказал это так просто, так по-детски, что она не сдержала улыбку. — Я думал... я думал, ты будешь другая.

— Какая другая?

Он не ответил. Только смотрел на неё — на её лицо, на грудь в его руке, на то, как она сидит перед ним, — и его дыхание постепенно выравнивалось. Как будто он переставал бояться. Как будто до него доходило, что это не сон и не шутка.

— Ты не торопись, — сказала она. — У нас есть время.

Она сама не знала, зачем это сказала. За стеной сидел её муж. В любой момент кто-то мог встать, пойти в туалет, постучать. Но она вдруг почувствовала, что не хочет спешить. Что ей хочется посмотреть, что он будет делать, если дать ему время.

Он наклонился к ней. Неловко, ссутулившись, и поцеловал — в угол рта, мимо, — и она повернула голову и поцеловала его сама. Губы у него были сухие, обветренные, и он замер, а потом ответил — неумело, слишком крепко прижимаясь, — и его рука на её груди сжалась сильнее.

Поцелуй тянулся. Он не отстранялся, не отводил взгляд, и она чувствовала, как его свободная рука легла ей на колено, потом поползла выше — по бедру, к тому месту, где всё ещё было влажно. Он нашёл её там пальцами и остановился, не двигаясь, будто спрашивая.

— Да, — сказала она прямо в его губы. — Там тоже.

Его пальцы двинулись. Неуверенно, будто он всё ещё ждал, что она передумает, — провели по влаге, размазали её, и он выдохнул ей в рот, коротко и жарко. Два пальца вошли легко, до второй фаланги, и она услышала сама, как хлюпнуло.

— Ох, — сказал он. — Ох, Люда, ты вся...

— Я знаю.

Он вытащил пальцы и снова ввёл, глубже, и его ладонь прижалась к ней так, что костяшка большого пальца задела клитор, и у неё дёрнулось бедро. Он почувствовал — по тому, как она вздрогнула, — и повторил, уже смелее, и снова, и на его лице было такое сосредоточенное, почти злое выражение, будто он решал задачу, которую боялся не решить.

Люда отстранилась. Отвела его руку.

— Хватит, — сказала она.

Он замер, и страх вернулся на его лицо мгновенно, как будто его никуда и не уходило.

— Я что-то не так...

— Всё так. — Она уже разворачивалась, упираясь ладонями в матрас. — Ложись на спину. Нет. — Она остановилась. — Не ложись.

Она сама не сразу поняла, чего хочет. Но тело знало — тело уже знало, ещё до того, как она успела это сформулировать. Она не хотела смотреть ему в лицо. Не сейчас. Она хотела не видеть его, не думать о том, чьи это руки, чей это запах, чей это дрожащий голос.

Она встала на четвереньки.

Медленно — колени в простыню, ладони вперёд, — и спина выгнулась сама, и тяжёлая грудь качнулась вниз, и она услышала, как он за её спиной перестал дышать.

— Люда... — Голос у него сорвался. — Люда, ты... ты серьёзно?

— Иди сюда, — сказала она в подушку. — Сзади.

Матрас прогнулся. Он подполз — она слышала, как шуршит простыня под его коленями, — и его рука легла ей на бедро, потом на ягодицу, и он сжал, неловко, слишком крепко, и сразу отпустил, будто испугался, что сделал больно.

— Я не... — бормотал он. — Я давно не... я не знаю, как...

— Просто вставь, — сказала она. — И не останавливайся.

Он не сразу понял. Она почувствовала, как головка ткнулась ей между ног — не туда, ниже, — и он поправился, и ткнулся снова, и снова мимо, и она уже хотела обернуться и помочь ему рукой, но тут он нашёл.

И вошёл.

Короткий и толстый — он растянул её разом, изнутри, во всю ширину, и она вдохнула в подушку, потому что это было не то, что Виктор, совсем не то. Виктор входил длинно, до самого конца, и заполнял её в глубину. А этот распирал, раздвигал стенки в стороны, и она почувствовала каждый сантиметр, каждую складочку, которая натянулась вокруг него.

— Господи, — выдохнул он за её спиной. — Господи, Господи, какая ты...

Он стоял неподвижно. Весь, целиком, вжавшись в неё бёдрами, и его живот лежал у неё на пояснице, тёплый и мягкий, и его пальцы впились ей в бёдра так, что она знала — останутся следы.

— Двигайся, — сказала она.

Он двинулся.

Неумело. Первый толчок вышел коротким, суетливым, он вытащил почти полностью и вошёл снова, слишком быстро, и шлепнулся об неё животом. Второй — глубже. Третий — и он уже нашёл ритм, свой собственный, сбитый, торопливый, и его бёдра застучали об её ягодицы, и звук пошёл по комнате — влажный, частый, шлёп-шлёп-шлёп, — и он застонал, длинно, беспомощно.

— Так? — выдохнул он. — Так, Люда? Так хорошо?

— Хорошо, — сказала она в подушку, и это была правда.

Потому что было хорошо. Не так, как с Виктором, — не то тяжёлое, уверенное, что вбивало её в матрас и знало, что делает. Это было другое. Это было отчаянно. Он брал её так, будто она могла исчезнуть в любую секунду, будто это был последний раз в его жизни, и от этой отчаянности у неё самой подкатывало к горлу.

Он ускорился. Слишком. Она почувствовала, как ритм сбивается, как он начинает тыкаться неровно, и его рука соскользнула с её бедра, и он навалился на неё сверху, и его дыхание обожгло ей шею.

— Я не могу... — простонал он. — Людочка, я не могу долго, я сейчас...

Она повернула голову, щекой по простыне.

— Не останавливайся, — сказала она. — Слышишь? Не смей останавливаться.

Он всхлипнул — коротко, по-детски, — и вбился в неё ещё раз, и ещё, и его пальцы нашли её грудь, свисающую вниз, смяли, сжали, и она выгнулась, и толкнулась назад, ему навстречу, и от этого звука — её собственного, глухого, в подушку — он совсем потерялся.

— Люда, — бормотал он. — а аан а, а, Людочкаа...

И кончил.

Он вошёл до конца и замер, и она почувствовала, как он пульсирует внутри — раз, другой, третий, — и как горячее разливается в ней, толчками, и его бёдра дёргались сами, без его воли, и он держал её за бёдра так крепко, будто боялся упасть.

Потом обмяк.

Весь разом — тяжело навалился ей на спину, и его живот, и его грудь, и его влажный лоб уткнулись ей между лопаток, и он дышал так, будто пробежал километр.

Она лежала под ним, на четвереньках, растянутая, и чувствовала, как он ещё подрагивает внутри — мягче, мягче, — и как её собственное тело не отпустило, всё ещё сжатое вокруг него, всё ещё голодное.

— Прости, — прошептал он ей в спину. — Прости, я... я слишком быстро...

— Тихо.

Она пошевелилась — и он соскользнул с неё, вывалился, и она почувствовала, как из неё потекло. Тёплое, густое, вниз по внутренней стороне бедра, на простыню.

Он отполз. Сидел на краю кровати — она видела его боковым зрением, — сгорбившись, с членом, который уже опадал, блестящим и мокрым, и смотрел на неё, на её спину, на её задранный зад, на то, что вытекало из неё.

— Я... — начал он и замолчал.

Люда опустилась на локти. Полежала так, лицом в простыню, чувствуя, как внутри всё медленно оседает, как пульс отходит от горла.

За стеной всё ещё гудели голоса. Муж всё ещё смеялся.

Она слушала.

Голоса за стеной плыли, размытые, как сквозь воду: чей-то смех, стук бутылки о стол, мужнин бас — он что-то рассказывал, и в его голосе была та лёгкая, довольная нотка, с какой он всегда говорил, когда был хозяином в доме и всё шло как надо. Он не знал. Он сидел там, в двух метрах, за гипсокартоном и штукатуркой, с рюмкой в руке, и не знал.

Люда повернула голову набок, щекой по простыне. Простыня под ней была влажная в одном месте — там, где её лицо, — и пахла стиральным порошком и чем-то ещё, тёплым, своим.

Славик сидел неподвижно. Она видела его колено, его бедро, руку на матрасе — пальцы растопырены, будто он боялся шевельнуть ими. Очки съехали на нос, одно стёклышко поймало свет от торшера и блеснуло.

— Ты чего? — спросила она.

Он вздрогнул, будто она его ударила.

— Ничего. — Голос хриплый. — Просто... я думал, ты меня выгонишь. Сейчас. Что ты посмотришь на меня и скажешь — всё, Славик, иди.

— Не скажу.

Он поднял на неё глаза — серо-голубые, растерянные, — и в них было столько неверия, что ей стало почти смешно. Почти.

— Почему? — спросил он тихо.

Люда не ответила. Ответа у неё не было — был только тот факт, что тело её всё ещё гудело, всё ещё не отпустило, и что в комнате пахло им, и что где-то на границе слуха муж продолжал смеяться, и от этого смеха у неё внизу живота что-то тянуло и тянуло.

Она села. Просто, без стеснения, — колени в стороны, простыня смялась под ней, — и волосы упали ей на лицо, и она убрала их рукой, за ухо, и почувствовала, как липнет к пальцам.

— Дай полотенце, — сказала она.

Он оглянулся. Полотенце лежало на стуле у стены — большое, махровое, мужнино, — и он встал, и пошёл за ним, и она смотрела, как он идёт: сутулый, с этим животом, с бледной спиной, на которой проступили красные полосы от простыни. Смешной. Совсем не тот, кого она могла бы захотеть.

Он подал ей полотенце обеими руками, как подают воду.

Она вытерлась — между ног, не спеша, — и смотрела на него, пока вытиралась, и он смотрел на её руки, и не отвёл взгляда.

— Спасибо, — сказала она.

Он сел обратно на край кровати. Помолчал.

— Можно я... — Он показал на кровать, на место рядом с собой. — Я просто посижу. Немного.


208   26  Рейтинг +10 [1]

В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению
  • вопрос-каптча

Оцените этот рассказ:

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора Yana58