|
|
|
|
|
Падение дома Ашеров -3. Теперь Славик Автор:
Yana58
Дата:
20 ноября 2026
Дверь открылась без стука. Люда не пошевелилась. Лежала на спине, юбка задрана до живота, одна нога свесилась с края кровати, вторая согнута в колене. Простыня под ней была влажной и мятой, и когда дверной проём распахнулся, она уже знала, что скажет — вернулся, — уже готова была поднять бёдра навстречу, уже чувствовала, как внутри отзывается пустота, которую нужно было заполнить снова. На пороге стоял Славик. Лысина блестела. Не отражённый свет — пот. Он стоял, вцепившись в дверной косяк одной рукой, и пальцы у него дрожали так, что косяк, казалось, вот-вот задрожит вместе с ними. Очки съехали на нос. Зачёс, которым он прикрывал плешь, растрепался, и несколько прядей прилипли к влажному лбу. Он не дышал. Или дышал так, что не было слышно. Люда смотрела на него и не двигалась. Не прикрылась. Не одёрнула юбку. Только чуть повернула голову — так, чтобы видеть его целиком: как он застыл, как у него ходит кадык, как взгляд ползёт вниз по её телу и не может остановиться. Он смотрел на её бёдра. На то, что блестело на внутренней стороне левого бедра — дорожка, ещё тёплая, ещё не высохшая, — и на то, что осталось на простыне под ней. На ее набухшую натруженную писду с пухлыми губешками, на засыхающую ниточку спермы. Он сглотнул. Горло дёрнулось, и звук — тихий, влажный — донёсся до неё через всю комнату. За стеной гудели голоса. Муж смеялся — коротко, раскатисто, тем самым смехом, который она слышала тысячу раз на кухне, за столом, с рюмкой в руке. Кто-то звякнул бутылкой о край стола. Никто ничего не подозревал. — Ты... — Славик начал и не смог. Облизнул губы. — Я думал, Витя... он сказал... Он не закончил. Люда не помогла ему. В комнате было прохладно — окно осталось приоткрытым, и сквозняк тянул по её голым ногам, — но матрас под ней ещё держал тепло. Тепло двух тел, которые только что на нём были. Она чувствовала его спиной, ягодицами, бёдрами, и это тепло, смешанное с прохладой воздуха, было почти невыносимым. Кожа на животе покрылась пупырышками. Славик сделал полшага назад. Потом снова вперёд. Как будто его тело не могло решить, чего хочет, и решало за него что-то другое, что сидело глубже. И Люда увидела, как ткань его брюк натянулась. Не намёком. Не тенью. Прямо, грубо, неловко — ширинка выпятилась вперёд, и он, заметив, куда она смотрит, попытался прикрыться рукой, но рука вышла неуклюже, только подчеркнула. Она медленно развела колени. Не резко. Не приглашая. Просто позволила им разойтись — на ширину ладони, потом на две, — и прохладный воздух лизнул её там, где всё ещё было влажно и горячо. Из её горла вырвался звук. Не стон даже — полувздох, полустон, который она не планировала и не стала сдерживать. Славик дёрнулся. Всем телом, как от удара. — Люда... — выдохнул он. — Люда, я... я не... — Дверь, — сказала она. Голос вышел хриплым. Ниже, чем обычно. Она сама его не узнала. Он не понял. Уставился на неё, моргая за очками, и на его лице было столько всего сразу — страх, похоть, растерянность, — что она почти рассмеялась. — Закрой дверь, — повторила она. Он обернулся. Неуклюже, всем корпусом, и его рука соскользнула с косяка. Шагнул назад, нащупал дверь, потянул её на себя — и та пошла тяжело, с шорохом по ковру, — пока не щёлкнула. Голоса на кухне оборвались. Не исчезли совсем — приглушились, стали фоном, гулом за стеной, — но теперь комната была отрезана. Он стоял к ней спиной, и она видела, как вздымаются его плечи под рубашкой. Как он дышит. Как правая рука висит вдоль тела и сжимается в кулак, разжимается, снова сжимается. — Повернись, — сказала она. Он повернулся. Лицо у него было красное — пятнами, неровно, — и очки запотели. Он снял их дрожащими пальцами, протёр о рубашку, но не надел обратно, а так и остался стоять с ними в руке. Без очков глаза у него оказались меньше и беззащитнее, серо-голубые, с красными прожилками. Люда приподнялась на локтях. Медленно. Простыня сползла с плеч, и её грудь качнулась — тяжёлая, с тёмными сосками, которые стянулись в тугие комочки от прохлады и от того, как он на неё смотрел. — Ты пришёл сюда за этим? — спросила она. — Я... — Он снова облизнул губы. — Витя сказал, что... что ты... что можно... — Что можно? — Что ты... — Он запнулся. — Что ты не против. Она смотрела на него. На его пивной живот, который выпирал над ремнём. На редкие светлые волосы, прилипшие к плешине. На то, как он переминается с ноги на ногу, как школьник перед доской. И внутри неё что-то отозвалось. Не жалость. Не брезгливость. Что-то другое, острое, от чего низ живота снова налился тяжестью. Виктор был большим, уверенным, тяжёлым — он брал, и это было хорошо. Но этот... этот дрожал. Этот смотрел на неё так, будто она была не женой его друга, не женщиной в чужой спальне, а чем-то, чего он не заслуживал и о чём не смел просить. И от этого её собственное тело поплыло сильнее, чем от всей уверенности Виктора. — Сними рубашку, — сказала она. Он дёрнулся к пуговицам. Пальцы не слушались — скользили, срывались, — и он справился только с третьей попытки. Пуговица за пуговицей, сверху вниз, и наконец рубашка распахнулась, и он стянул её с плеч, неловко, застряв в рукавах, и бросил куда-то в сторону. Под рубашкой оказалась майка. Серая, растянутая. Он снял и её, и его живот, бледный, мягкий, вывалился наружу. Грудь у него была впалая, с редкими волосками, и он стоял, втягивая её, пытаясь казаться больше, чем был. Люда села. Свесила ноги с кровати, упёрлась ступнями в прохладный пол. Она была мокрой — там, между ног, всё было липко и горячо, — и когда она сдвинула колени, то почувствовала, как по бедру скользнуло что-то тёплое. Его взгляд метнулся туда. Вниз. На её бёдра, на то, что блестело на коже. — Иди сюда, — сказала она. Он шагнул. Один. Другой. Ноги у него были негнущиеся, как ходули, и он остановился в шаге от неё, и она почувствовала запах — пот, дезодорант, который не справлялся, и что-то ещё, кисловатое, — и этот запах не оттолкнул её. Наоборот. Она вдохнула его глубже. Его рука потянулась к ней. Неуверенно, дрожа, и он коснулся её колена — кончиками пальцев, едва-едва, — и отдёрнул, как от огня. — Можно? — спросил он. Голос сорвался на шёпот. Люда взяла его руку и положила себе на бедро. Ладонь у него была потная и горячая. Он выдохнул — весь, разом, — и его пальцы сжались на её коже, впились, и он смотрел на свою руку, как на чудо, как на что-то, что ему не принадлежит. — Господи, — прошептал он. — Господи, Люда... — Тише. Она положила свою ладонь поверх его. Прижала. И повела его руку выше — по бедру, к тому месту, где всё было мокро и горячо, где ещё оставалось то, что оставил Виктор. Славик застонал. Тихо, сквозь зубы. Его пальцы скользнули по влаге, и он задрожал ещё сильнее, если это было возможно. — Это... — выдохнул он. — Это он... — Да. Он сглотнул. Посмотрел на неё — прямо, в глаза, — и в его взгляде было что-то новое. Не страх. Голод. Настоящий, злой, отчаянный голод человека, который слишком долго смотрел и никогда не смел. — Я... — начал он. — Я не такой, как он. Я не... — Я знаю, — сказала она. Она подняла руку и расстегнула его ремень. Пряжка звякнула, и он вздрогнул. Пуговица на брюках поддалась легко, а молния — молния не пошла с первого раза. Он попытался помочь, но его пальцы только мешались, и она оттолкнула их, и потянула сама, и молния разошлась с сухим треском. Он стоял перед ней, и его член — короткий, толстый, с налитой головкой — торчал из-под резинки трусов, и он смотрел на неё сверху вниз, и его живот тяжело поднимался и опускался. — Люда, — сказал он. — Людаа, я... я сейчас... — Не сейчас, — сказала она и потянула его за трусы. Трусы пошли вниз легко — резинка скользнула по бёдрам, — и он выступил из них, переступив сначала одной ногой, потом другой, неуклюже, как переступают через лужу. Член качнулся, тяжёлый, и Люда увидела, как на головке блестит капля. Он не прикрылся. Стоял так, с задранной рубашкой, с бледным животом, с этим коротким и толстым, торчащим из светлых волос, — и на лице у него было такое, будто он ждал, что она сейчас рассмеётся и выгонит его. Она не рассмеялась. Она смотрела туда, вниз, и чувствовала, как соски стягиваются ещё туже, как между ног снова теплеет и тянет. Виктор был длинный, тяжёлый, он входил глубоко и заполнял всю — но этот, короткий и толстый, вдруг показался ей интереснее. Им можно было дави́ть. Им можно было растягивать. — Ближе, — сказала она. Он шагнул, и колени у него подогнулись. Она протянула руку и обхватила его — ладонь обхватила ствол, большой палец лёг на головку, — и он дёрнулся всем телом, втянул воздух сквозь зубы и схватился за её плечо, чтобы не упасть. — Ох, — выдохнул он. — Ох, Господи, Люда, я... я долго не... — Тогда не думай, — сказала она. — Просто стой. Она повела рукой. Медленно, от основания к головке, сжимая и отпуская. Он был горячий, твёрдый, кожа натянулась так, что сквозь неё проступало биение — частое, сбитое, — и с каждым движением её ладони он всхлипывал. Не стонал. Именно всхлипывал, коротко, беспомощно, и его пальцы впивались ей в плечо всё сильнее. — Я не... — бормотал он. — Я не такой, как Витя, я не умею... я вообще не... — Я вижу, — сказала она. И это было правдой. Она видела — по тому, как он дрожал, как боялся сделать лишнее движение, как смотрел на её руку, будто она была чем-то, чего он не заслужил. И именно это тянуло её сильнее, чем всё, что было до него. Виктор брал и знал, что возьмёт. А этот стоял и ждал разрешения — и от этого её собственная рука становилась увереннее, а голос — ниже. — Ты думал, я тебя выгоню, — сказала она. Он кивнул. Быстро, часто, как кивают, когда не могут говорить. — А я не выгнала. — Я... — Он сглотнул. — Я думал, ты меня... что я тебе противен. Люда усмехнулась. Не зло. Она отпустила его, положила ладони ему на живот — мягкий, тёплый, — и почувствовала, как он вздрогнул под её пальцами. — Кто тебя сюда послал? — спросила она. Он замер. Не так, как замирают от неожиданности, — иначе. В этом было что-то виноватое, и он опустил глаза. — Муж? — спросила она. — Нет. — Он мотнул головой. — Нет, он не... он ничего не знает. Я сам. Я услышал, как Витя... как он говорил, что... что ты... — Он запнулся, и краска снова прилила к его лицу. — Что ты не против. И я подумал, что если не сейчас, то... то никогда. Она смотрела на него. За стеной муж снова засмеялся — тот же смех, раскатистый, беспечный, — и от этого звука у неё внутри что-то сжалось и одновременно стало свободнее. — Значит, сам, — сказала она. — Сам. — И стоишь тут, трясёшься, как будто я тебя режу. — Прости. Она потянула его к себе за пояс брюк, которые так и висели у него на бёдрах. Он наклонился — неуклюже, слишком сильно, — и чуть не упал на неё, и ей пришлось упереться ладонью ему в грудь, чтобы удержать. — Не так, — сказала она. — Сядь. — Куда? — На кровать. Сюда. Он сел рядом с ней, и матрас прогнулся под его весом. Он сидел, ссутулившись, с расстёгнутыми брюками, и его член стоял между ними, и он не знал, куда деть руки. Сначала положил их на колени. Потом убрал. Потом снова положил. Люда развернулась к нему. Взяла его руку — потную, горячую — и положила себе на грудь. Он выдохнул. Пальцы сжались на тяжёлой плоти, и он смотрел на свою ладонь, на то, как грудь переполняет её, и в его глазах было столько, что она почти отвела взгляд. — Господи, — прошептал он. — Господи, какая ты... — Какая? — Тёплая. — Он сказал это так просто, так по-детски, что она не сдержала улыбку. — Я думал... я думал, ты будешь другая. — Какая другая? Он не ответил. Только смотрел на неё — на её лицо, на грудь в его руке, на то, как она сидит перед ним, — и его дыхание постепенно выравнивалось. Как будто он переставал бояться. Как будто до него доходило, что это не сон и не шутка. — Ты не торопись, — сказала она. — У нас есть время. Она сама не знала, зачем это сказала. За стеной сидел её муж. В любой момент кто-то мог встать, пойти в туалет, постучать. Но она вдруг почувствовала, что не хочет спешить. Что ей хочется посмотреть, что он будет делать, если дать ему время. Он наклонился к ней. Неловко, ссутулившись, и поцеловал — в угол рта, мимо, — и она повернула голову и поцеловала его сама. Губы у него были сухие, обветренные, и он замер, а потом ответил — неумело, слишком крепко прижимаясь, — и его рука на её груди сжалась сильнее. Поцелуй тянулся. Он не отстранялся, не отводил взгляд, и она чувствовала, как его свободная рука легла ей на колено, потом поползла выше — по бедру, к тому месту, где всё ещё было влажно. Он нашёл её там пальцами и остановился, не двигаясь, будто спрашивая. — Да, — сказала она прямо в его губы. — Там тоже. Его пальцы двинулись. Неуверенно, будто он всё ещё ждал, что она передумает, — провели по влаге, размазали её, и он выдохнул ей в рот, коротко и жарко. Два пальца вошли легко, до второй фаланги, и она услышала сама, как хлюпнуло. — Ох, — сказал он. — Ох, Люда, ты вся... — Я знаю. Он вытащил пальцы и снова ввёл, глубже, и его ладонь прижалась к ней так, что костяшка большого пальца задела клитор, и у неё дёрнулось бедро. Он почувствовал — по тому, как она вздрогнула, — и повторил, уже смелее, и снова, и на его лице было такое сосредоточенное, почти злое выражение, будто он решал задачу, которую боялся не решить. Люда отстранилась. Отвела его руку. — Хватит, — сказала она. Он замер, и страх вернулся на его лицо мгновенно, как будто его никуда и не уходило. — Я что-то не так... — Всё так. — Она уже разворачивалась, упираясь ладонями в матрас. — Ложись на спину. Нет. — Она остановилась. — Не ложись. Она сама не сразу поняла, чего хочет. Но тело знало — тело уже знало, ещё до того, как она успела это сформулировать. Она не хотела смотреть ему в лицо. Не сейчас. Она хотела не видеть его, не думать о том, чьи это руки, чей это запах, чей это дрожащий голос. Она встала на четвереньки. Медленно — колени в простыню, ладони вперёд, — и спина выгнулась сама, и тяжёлая грудь качнулась вниз, и она услышала, как он за её спиной перестал дышать. — Люда... — Голос у него сорвался. — Люда, ты... ты серьёзно? — Иди сюда, — сказала она в подушку. — Сзади. Матрас прогнулся. Он подполз — она слышала, как шуршит простыня под его коленями, — и его рука легла ей на бедро, потом на ягодицу, и он сжал, неловко, слишком крепко, и сразу отпустил, будто испугался, что сделал больно. — Я не... — бормотал он. — Я давно не... я не знаю, как... — Просто вставь, — сказала она. — И не останавливайся. Он не сразу понял. Она почувствовала, как головка ткнулась ей между ног — не туда, ниже, — и он поправился, и ткнулся снова, и снова мимо, и она уже хотела обернуться и помочь ему рукой, но тут он нашёл. И вошёл. Короткий и толстый — он растянул её разом, изнутри, во всю ширину, и она вдохнула в подушку, потому что это было не то, что Виктор, совсем не то. Виктор входил длинно, до самого конца, и заполнял её в глубину. А этот распирал, раздвигал стенки в стороны, и она почувствовала каждый сантиметр, каждую складочку, которая натянулась вокруг него. — Господи, — выдохнул он за её спиной. — Господи, Господи, какая ты... Он стоял неподвижно. Весь, целиком, вжавшись в неё бёдрами, и его живот лежал у неё на пояснице, тёплый и мягкий, и его пальцы впились ей в бёдра так, что она знала — останутся следы. — Двигайся, — сказала она. Он двинулся. Неумело. Первый толчок вышел коротким, суетливым, он вытащил почти полностью и вошёл снова, слишком быстро, и шлепнулся об неё животом. Второй — глубже. Третий — и он уже нашёл ритм, свой собственный, сбитый, торопливый, и его бёдра застучали об её ягодицы, и звук пошёл по комнате — влажный, частый, шлёп-шлёп-шлёп, — и он застонал, длинно, беспомощно. — Так? — выдохнул он. — Так, Люда? Так хорошо? — Хорошо, — сказала она в подушку, и это была правда. Потому что было хорошо. Не так, как с Виктором, — не то тяжёлое, уверенное, что вбивало её в матрас и знало, что делает. Это было другое. Это было отчаянно. Он брал её так, будто она могла исчезнуть в любую секунду, будто это был последний раз в его жизни, и от этой отчаянности у неё самой подкатывало к горлу. Он ускорился. Слишком. Она почувствовала, как ритм сбивается, как он начинает тыкаться неровно, и его рука соскользнула с её бедра, и он навалился на неё сверху, и его дыхание обожгло ей шею. — Я не могу... — простонал он. — Людочка, я не могу долго, я сейчас... Она повернула голову, щекой по простыне. — Не останавливайся, — сказала она. — Слышишь? Не смей останавливаться. Он всхлипнул — коротко, по-детски, — и вбился в неё ещё раз, и ещё, и его пальцы нашли её грудь, свисающую вниз, смяли, сжали, и она выгнулась, и толкнулась назад, ему навстречу, и от этого звука — её собственного, глухого, в подушку — он совсем потерялся. — Люда, — бормотал он. — а аан а, а, Людочкаа... И кончил. Он вошёл до конца и замер, и она почувствовала, как он пульсирует внутри — раз, другой, третий, — и как горячее разливается в ней, толчками, и его бёдра дёргались сами, без его воли, и он держал её за бёдра так крепко, будто боялся упасть. Потом обмяк. Весь разом — тяжело навалился ей на спину, и его живот, и его грудь, и его влажный лоб уткнулись ей между лопаток, и он дышал так, будто пробежал километр. Она лежала под ним, на четвереньках, растянутая, и чувствовала, как он ещё подрагивает внутри — мягче, мягче, — и как её собственное тело не отпустило, всё ещё сжатое вокруг него, всё ещё голодное. — Прости, — прошептал он ей в спину. — Прости, я... я слишком быстро... — Тихо. Она пошевелилась — и он соскользнул с неё, вывалился, и она почувствовала, как из неё потекло. Тёплое, густое, вниз по внутренней стороне бедра, на простыню. Он отполз. Сидел на краю кровати — она видела его боковым зрением, — сгорбившись, с членом, который уже опадал, блестящим и мокрым, и смотрел на неё, на её спину, на её задранный зад, на то, что вытекало из неё. — Я... — начал он и замолчал. Люда опустилась на локти. Полежала так, лицом в простыню, чувствуя, как внутри всё медленно оседает, как пульс отходит от горла. За стеной всё ещё гудели голоса. Муж всё ещё смеялся. Она слушала. Голоса за стеной плыли, размытые, как сквозь воду: чей-то смех, стук бутылки о стол, мужнин бас — он что-то рассказывал, и в его голосе была та лёгкая, довольная нотка, с какой он всегда говорил, когда был хозяином в доме и всё шло как надо. Он не знал. Он сидел там, в двух метрах, за гипсокартоном и штукатуркой, с рюмкой в руке, и не знал. Люда повернула голову набок, щекой по простыне. Простыня под ней была влажная в одном месте — там, где её лицо, — и пахла стиральным порошком и чем-то ещё, тёплым, своим. Славик сидел неподвижно. Она видела его колено, его бедро, руку на матрасе — пальцы растопырены, будто он боялся шевельнуть ими. Очки съехали на нос, одно стёклышко поймало свет от торшера и блеснуло. — Ты чего? — спросила она. Он вздрогнул, будто она его ударила. — Ничего. — Голос хриплый. — Просто... я думал, ты меня выгонишь. Сейчас. Что ты посмотришь на меня и скажешь — всё, Славик, иди. — Не скажу. Он поднял на неё глаза — серо-голубые, растерянные, — и в них было столько неверия, что ей стало почти смешно. Почти. — Почему? — спросил он тихо. Люда не ответила. Ответа у неё не было — был только тот факт, что тело её всё ещё гудело, всё ещё не отпустило, и что в комнате пахло им, и что где-то на границе слуха муж продолжал смеяться, и от этого смеха у неё внизу живота что-то тянуло и тянуло. Она села. Просто, без стеснения, — колени в стороны, простыня смялась под ней, — и волосы упали ей на лицо, и она убрала их рукой, за ухо, и почувствовала, как липнет к пальцам. — Дай полотенце, — сказала она. Он оглянулся. Полотенце лежало на стуле у стены — большое, махровое, мужнино, — и он встал, и пошёл за ним, и она смотрела, как он идёт: сутулый, с этим животом, с бледной спиной, на которой проступили красные полосы от простыни. Смешной. Совсем не тот, кого она могла бы захотеть. Он подал ей полотенце обеими руками, как подают воду. Она вытерлась — между ног, не спеша, — и смотрела на него, пока вытиралась, и он смотрел на её руки, и не отвёл взгляда. — Спасибо, — сказала она. Он сел обратно на край кровати. Помолчал. — Можно я... — Он показал на кровать, на место рядом с собой. — Я просто посижу. Немного. 208 26 Оставьте свой комментарийЗарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Последние рассказы автора Yana58![]()
А в попку лучше, Драма, Жена-шлюшка, Зрелый возраст Читать далее... 2975 90 10 ![]() |
|
© 1997 - 2026 bestweapon.one
Страница сгенерирована за 0.005280 секунд
|
|