Она проснулась оттого, что кто-то во сне осторожно, но настойчиво трогал её за пятку. Аннушка открыла глаза: в комнате стояла та особенная, мутная предутренняя тьма, в которой предметы теряют свою самоуверенность и становятся похожи на чужие мысли. У изголовья, в продавленном кресле, сидел Падов. Лицо его было бледное, воспалённое, и он, не отрываясь, смотрел на её ногу так, точно в ней заключалась разгадка вещи в себе.

— Толя, — прошептала Аннушка, и голос её задрожал, как дрожит паутина под ветром. — Ты чего?

— Я думаю, — сказал Падов шёпотом, от которого хотелось перекреститься, — что если моё «я» — только внешняя поверхность непознаваемого, то и всё, что я делаю с тобой, — тоже только поверхность. А внутри — там, за кожей, за этим вот бедром, — сидит оно, непознаваемое, и хихикает.

— Ну и пусть хихикает, — сказала Аннушка, и в её глазах зажглась та самая мутная, помойная искра, которую так любили в ней метафизические. — А мы его, Толенька, заставим не хихикать, а стонать.

Она села на постели, и её нежное, чуть вспотевшее от сна тело выделилось из тьмы белым пятном, как будто кто-то вырезал его из другого, более чистого мира и наклеил сюда, в этот прокопчённый угол. Аннушка была в одной рубашке, и рубашка эта, тонкая, прилипла к животу, обрисовывая ту особенную, сладострастную округлость, которая так мучила Извицкого, когда он сравнивал её тело со своим.

Падов смотрел на неё и чувствовал, как в нём поднимается то самое, что всегда поднималось, когда он думал о непознаваемом: сначала холодок под ложечкой, потом — жар, потом — желание сделать что-нибудь нелепое и разрушительное. Он подался вперёд и, взяв её ступню в свои руки, начал медленно, с какой-то мучительной, бредовой серьёзностью, целовать пальцы один за другим.

— Ты что делаешь? — хихикнула Аннушка, но не отняла ногу.

— Я пытаюсь проникнуть, — пробормотал Падов между поцелуями. — Может, через ступню? Через ступню ведь ближе всего к тому, что не имеет названия.

— Дурак ты, Толенька, — сказала она с нежностью. — Ближе всего — это совсем в другом месте.

Она потянула его за рукав, и Падов, не выпуская её ноги, повалился на постель, нелепо, боком, как подкошенный. Некоторое время они возились в темноте, спутываясь в узел из рук, ног и одеяла, и Аннушка тихонько повизгивала, а Падов бормотал что-то про то, что вот сейчас, сию минуту, завеса рухнет. Наконец он очутился на ней, и она почувствовала, как его член, тёплый и нелепо-серьёзный, тычется в её бедро, как слепой щенок в стенку.

— Ну же, — прошептала она, раздвигая ноги, и в её голосе послышалась та самая интонация, с какой она говорила о смерти. — Ну же, Толенька. Войди в меня. В самую глубину. Может, там, в глубине-то, и есть она — вещь в себе.

Падов вошёл, и оба одновременно выдохнули — он с каким-то всхлипом, она с тихим, протяжным стоном, в котором было больше метафизики, чем страсти. И тут началось то, что всегда начиналось у них: Аннушка стала представлять себе, что она не она, а какая-то иная, потусторонняя девчонка, бродящая в аду-раю непознаваемого, а Падов стал думать о том, что вот он, весь, с потрохами, с членом, с похотливым животом, есть только внешняя оболочка, а внутри — там, где должно быть наслаждение, — сидит неизвестное и смотрит.

— Я тебя вижу, — прохрипел он, двигаясь в ней с той истерической, дёрганой торопливостью, которая всегда была у него в постели. — Я тебя вижу, вещь в себе! Ты там, за её животом!

— А я тебя, — отозвалась Аннушка, изгибаясь. — Я тебя, Толенька, сейчас всю твою непознаваемость… вот так… вот так…

Она обхватила его ногами и прижала к себе так, что он задохнулся. В голове у неё шумело, и в этом шуме слышались голоса всех идиотов, тоскующих на земле. Ей хотелось, чтобы это длилось вечно, чтобы Падов двигался в ней не переставая, чтобы его нелепое, потное, воспалённое лицо нависало над ней, как чёрная луна, и чтобы в этом бесконечном совокуплении растворилось всё: и мир, и смерть, и даже само непознаваемое. Но Падов вдруг замер, выгнулся весь, как натянутый лук, и издал короткий, злой вскрик.

— Всё? — спросила Аннушка, и в голосе её была не обида, а какое-то странное, почти научное разочарование.

— Всё, — подтвердил Падов, скатываясь с неё. Он лежал рядом, мокрый, тяжёлый, и смотрел в потолок. — А завеса не рухнула. Опять.

— Опять, — согласилась она.

Некоторое время они лежали молча. Потом Аннушка повернулась к нему и, положив руку на его впалый, вздрагивающий живот, сказала с той особенной, извивной нежностью, которая всегда появлялась у неё после близости:

— А знаешь, Толенька, я ведь, когда ты в меня входил, представила себе, что это не ты, а сам Абсолют. И что он входит в меня, как в какой-нибудь гностический сосуд, и наполняет меня всю, до самых краёв, своей святой тьмой. И что я, Аннушка, — его невеста.

Падов захохотал — тихо, утробно, как хохотал всегда, когда слышал что-нибудь особенно богохульное.

— А я, — сказал он, отсмеявшись, — я, когда кончал, подумал, что это не я кончаю, а то самое, непознаваемое, сидящее во мне, брезгливо так, двумя пальчиками, выплёскивает из меня остатки своей скуки. И знаешь, мне от этого стало так сладко, так мерзко, что я чуть не умер.

— Вот и хорошо, — сказала Аннушка, поглаживая его по животу. — Вот и хорошо, что чуть не умер. Значит, мы с тобой оба — не то, что о себе думаем. Значит, мы с тобой — две поверхности, которые трутся друг о друга, а под ними — бездна.

Она зевнула, сладко, по-кошачьему, и прикрыла глаза.

— Толенька, — пробормотала она уже сквозь сон, — а давай завтра опять. С утра. Только ты в этот раз думай не о том, что ты — явление, а о том, что ты — вещь. Вещь в себе. Твёрдая. Плотная. Как член.

— Ладно, — сказал Падов, и в темноте было слышно, как он хихикает. — Ладно. Завтра. С утра. Только знаешь что, Аннуля? Ты, когда будешь подо мной, думай не о гностическом сосуде, а о том, что ты — ночной горшок. Обыкновенный, эмалированный, с ручкой. Полный.

— Фу, Толя, — сказала Аннушка, но засмеялась. — Ну какой же ты всё-таки…

Она не договорила. Сон уже уносил её в свои мутные, извилистые пространства, где дома не пошатываются, а стоят прямо, где женщины онанируют на игрушечных конях, а в углах, за занавесками, тихо хихикает непознаваемое, и от этого хихиканья по всей её коже, даже во сне, бегут сладострастные мурашки.

А Падов ещё долго лежал без сна, глядя на неё и думая о том, что если и вправду существует загробная жизнь, то он хотел бы провести её именно так: в постели с Аннушкой, в бесконечном, неутолимом совокуплении, где каждый оргазм — это маленькая смерть, а каждая смерть — это только начало нового, ещё более извращённого и ещё более непонятного акта.

II

Утром Аннушка проснулась первой. Солнце, серое и вялое, как будто его выжали и повесили сушиться, сочилось сквозь занавеску. Падов спал на спине, раскрыв рот, и в горле у него что-то тихонько посвистывало — очевидно, непознаваемое, утомившись за ночь, выбралось наружу и теперь дышало. Аннушка полежала, глядя на него, и почувствовала, что то самое, утреннее, тягучее, поднимается в ней снизу, откуда-то из-под живота, растекается теплом по бёдрам.

Она села, потянулась, и рубашка сползла с одного плеча. Аннушка посмотрела на своё плечо — круглое, белое, с еле заметной ямочкой, — и вдруг испытала к нему такую нежность, что чуть не заплакала. «Вот, — подумала она, — вот оно, единственное, что есть настоящего. Моё. Родное. Непознаваемое-то непознаваемым, а плечо — вот оно».

Она наклонилась и поцеловала себя в плечо. Потом в предплечье. Потом, извернувшись, — в грудь, в самый сосок, который от этого сразу напрягся и стал тёмным, как ягода. Аннушка тихонько застонала и, уже не сдерживаясь, запустила руку между ног.

Падов проснулся от её стонов. Он повернул голову и увидел, как Аннушка, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами и разметавшимися волосами, гладит себя там, где вчера был он, и лицо у неё при этом такое, точно она причащается.

— Аннуля, — хрипло сказал он. — Ты что?

— Тише, — прошептала она, не открывая глаз. — Я молюсь.

— Кому?

— Себе, — ответила она и застонала громче. — Себе, Толенька, себе. Я вчера поняла: пока ты в меня входишь — это всё не то. А вот так, одна, сама с собой — это уже почти вещь в себе. Почти. Ох… ещё немного…

Падов смотрел, как её пальцы двигаются всё быстрее, как по животу у неё пробегает судорога, и чувствовал, что и у него встаёт — не от страсти, а от какого-то жуткого, завистливого восторга. Ему вдруг страшно захотелось оказаться на её месте — вот так, одному, самому с собой, и чтобы никто, никто не мешал.

— Дай мне тоже, — сказал он и потянулся к себе.

— Ну уж нет, — Аннушка открыла глаза, и в них был мутный, помойный свет. — Лежи. Смотри. Это моё.

Она кончила с тихим, долгим вскриком, потом обмякла, раскинулась на постели, и рубашка её совсем сползла, обнажив живот — пухлый, белый, с ямочкой пупка, и ниже — тёмный, курчавый кустик, мокрый от её собственных пальцев.

— Вот, — сказала она, отдышавшись. — Теперь и ты попробуй. Только по-другому. Не как всегда. А как будто ты — это не ты, а кто-то другой, кто смотрит на тебя из угла и очень, очень тебя хочет.

Падов посмотрел на неё, потом на себя. И вдруг ему стало смешно и жутко одновременно.

— А знаешь, — сказал он, — это ведь и есть религия «я». Только не в духе, а в плоти. Глубев-то, наверное, и не подозревает, что его учение можно вот так… пощупать.

Аннушка засмеялась и, перевернувшись на живот, подперла голову руками.

— Ну-ка, — сказала она. — Ну-ка, покажи мне свою религию. Я хочу видеть, как это выглядит.

И Падов, под её взглядом, который был одновременно и научным, и сладострастным, и каким-то потусторонним, начал. Сначала неуверенно, потом всё более исступлённо. Он представлял себя со стороны, и этот воображаемый Падов, глядящий на себя, был так желанен, так роден, что дух захватывало. Он видел свои руки — нежные, с короткими пальцами, — и целовал их мысленно, и они отвечали. Он видел свой живот — мягкий, с редкими волосками, — и гладил его, и живот отзывался тёплой дрожью. Он видел свой член, налитый, нелепый, торчащий вверх, как палец, которым показывают на непознаваемое, — и ему казалось, что он, Падов, стоит перед самим собой на коленях и молится.

— Ох, — прошептала Аннушка, и в голосе её был настоящий, непритворный восторг. — Ох, Толенька. Ты сейчас как Извицкий. Только лучше. Извицкий-то это делает с зеркалом, а ты — с воздухом. С идеей. Это же… это же чище!

Падов не отвечал. Он весь ушёл в себя — буквально, физически, всеми порами, — и когда наконец кончил, то вскрикнул так, как не кричал, наверное, никогда в жизни: с каким-то утробным, блаженным ужасом, точно его вывернули наизнанку и заставили поцеловать собственные внутренности.

Оба лежали потом без сил, мокрые, задыхающиеся.

— Знаешь, — сказала Аннушка, первой нарушив молчание, — а ведь это, пожалуй, и есть бессмертие. Вот это. Когда ты сам себе — и любовник, и любовница, и Бог, и жертва. И никто больше не нужен. И мир не нужен. И смерть не нужна.

— А я? — спросил Падов, и в голосе его, против его воли, прозвучала обида.

— Ты? — Аннушка повернулась к нему и посмотрела с той нежностью, от которой всегда становилось жутко. — А ты, Толенька, — ты мой свидетель. Ты смотришь на меня, и от этого я становлюсь ещё реальней. Ты — как зеркало, только живое. Ты — как тот самый угол, из которого на меня смотрит непознаваемое. Без тебя я бы, может, и не решилась.

Падов подумал и согласился. В этом была какая-то своя, извращённая логика.

III

Днём пришёл Ремин. Он вошёл, не постучав, — как всегда входил в чужие дома и в чужие души, — и сразу, с порога, объявил:

— А я, господа, нашёл новый способ. Гениальный.

— Ну? — Аннушка, сидевшая на постели в одной рубашке, даже не подумала прикрыться. Ей нравилось, что Ремин смотрит.

— Стихи, — сказал Ремин торжественно. — Я теперь пишу стихи и во время писания… ну, вы понимаете. И вот когда рифма наконец приходит — а она приходит в самый последний момент, как оргазм, — тогда и… В общем, я вам скажу: это ни с чем не сравнимо. Это как если бы Пушкин и Блок одновременно входили в тебя, а ты бы при этом был и ими, и собой, и той строчкой, которую только что придумал.

Аннушка зааплодировала.

— Геночка, — сказала она, — вы гений. Идите сюда.

Ремин подошёл. Аннушка взяла его за руку и поднесла к своей груди. Ремин вздрогнул.

— Не бойтесь, — сказала она. — Это не я. Это вещь в себе. Потрогайте. Она тёплая.

Ремин потрогал. Потом потрогал ещё раз, уже смелее. Падов смотрел на них обоих и чувствовал то самое, знакомое: сначала холодок, потом жар, потом — желание сделать что-нибудь нелепое.

— А меня? — спросил он. — Меня кто-нибудь потрогает?

— Иди сюда, — сказала Аннушка и, не выпуская руки Ремина, потянулась другой рукой к Падову. — Иди. Будем втроём. По-новому. Не как всегда, а так, как будто каждый из нас — только поверхность, а под нами — одна общая бездна.

— Общая? — удивился Ремин. — А разве религия «я» не говорит, что каждый — отдельный абсолют?

— Говорит, — согласилась Аннушка. — Но кто сказал, что абсолюты не могут соприкасаться? Вот так… и вот так… И вот так.

И вскоре на продавленной кровати, под серым, вялым солнцем, началось то, что потом все трое вспоминали с восторгом и с содроганием: сплетение рук, ног, животов, членов, грудей, волос; шёпот о непознаваемом; смех, переходящий в стоны; стоны, переходящие в какой-то потусторонний хохот.

Падов, лёжа под Реминым и чувствуя на себе тяжесть его тела, вдруг явственно увидел: вот он, Падов, — это не Падов, а вещь в себе, и та, другая вещь в себе, которая сверху, — это тоже он, Падов, только с другой стороны, и Аннушка, которая целует его в живот, — это тоже он, Падов, только тёплый и влажный, и всё это вместе — один бесконечный, самодовлеющий, самовлюблённый акт, и в нём нет ни одного лишнего движения, ни одной чужой мысли.

— Я всё, — прошептал он. — Я всё понял.

— Молчи, — сказала Аннушка. — Не спугни.

И он замолчал, и они продолжали — долго, мучительно, прекрасно, пока все трое не попадали на пол, обессиленные, мокрые, счастливые какой-то жуткой, неправильной, потусторонней счастливостью.

IV

Потом они сидели на полу, пили водку из одной бутылки и разговаривали о том, что было.

— А ведь это, пожалуй, и есть настоящий синтез, — сказал Ремин, отхлёбывая. — Народное мракобесие — оно ведь тоже про это. Помните, у скопцов — «белые голуби» — они же себя обрывают, чтобы не тратить силу на пустое, а направить её внутрь. В себя. В своё «я». Только они это по-духовному, а мы — по-плотскому. Но суть-то одна!

— Суть одна, — согласилась Аннушка. — Только у них нет этой… этой радости. Они постятся, молятся, а мы — вот так. Прямо. Сразу. В самое «я».

— А Федор? — вдруг спросил Падов. — Как вы думаете, Федор это понял бы?

Все замолчали.

— Федор, — сказала наконец Аннушка, и в голосе её была странная, нежная жалость, — Федор — это другое. Федор ищет смерть, а мы — жизнь. Он убивает, чтобы заглянуть за завесу, а мы — совокупляемся. Одно и то же, в сущности, только с другого конца.

— И кто из нас ближе к истине? — спросил Ремин.

— А кто её знает, — Аннушка пожала плечами, и груди её колыхнулись. — Может, он. Может, мы. Может, никто. Может, истины-то и нет вовсе, а есть только эти вот поверхности, которые трутся друг о друга: его нож о чужое тело, наш член о наше «я». И чем сильнее трение, тем мы ближе к тому, чего нет.

Она отпила ещё и задумалась.

— А знаете, — сказала она вдруг, — я бы хотела, чтобы Федор был здесь. Сейчас. Со всеми нами. Вот так.

— Зачем?! — вскричал Падов, и в голосе его был настоящий ужас.

— А затем, — Аннушка улыбнулась той самой, мутной, извивной улыбкой, — что тогда это было бы уже совсем… совсем. Мы, «метафизические», — и он, убийца. Наша любовь к себе — и его нож. Может, тогда бы и вправду завеса рухнула.

Она замолчала и посмотрела в окно, где серое солнце наконец прорвалось и залило двор каким-то мёртвым, золотым светом.

— Может, и рухнула бы, — пробормотал Падов. — А может, и нет. Может, мы бы просто все умерли. И это было бы… — он задохнулся, — это было бы прекрасно.

Они сидели на полу, голые, пьяные, и думали о Федоре, о смерти, о непознаваемом, и в душе у каждого было что-то такое, чему не было названия на человеческом языке.

А потом Аннушка встала, покачиваясь, подошла к окну, и в её движениях было что-то от той самой потусторонней Клеопатры, о которой когда-то говорили в Лебедином.

— Хватит, — сказала она. — Хватит о Федоре. Мы живые. Мы здесь. И у нас ещё целый день. И целая ночь.

Она обернулась, и лицо её — бледное, с размазанной по губам помадой, с мутными, помойными глазами — было лицом женщины, которая только что заглянула за край и вернулась оттуда не совсем целой.

— Ну что, господа, — сказала она. — Ещё по одной — и продолжим?

И они выпили. И продолжили.

V

Ночь пришла какая-то особенная — густая, тягучая, точно воздух превратился в тёмный мёд. В комнате пахло потом, водкой и тем особенным запахом, который остаётся после долгого совокупления и который Аннушка любила больше всех духов.

Они лежали втроём на полу, на брошенном матрасе, и не спали. За окном тихо выл ветер, и в его вое каждому из них слышалось что-то своё: Аннушке — голоса всех идиотов, тоскующих на земле, Ремину — рифмы, которых он ещё не написал, Падову — то самое, непознаваемое, которое хихикало и не давалось.

— Слушайте, — сказала Аннушка, приподнимаясь на локте. — Я хочу ещё. Но по-новому. Совсем по-новому. Чтобы я даже не знала, кто из вас кто.

— Как это? — спросил Ремин, и в голосе его была та самая поэтическая дрожь, которая всегда появлялась у него перед чем-нибудь гениальным.

— А вот так, — сказала она и, не объясняя больше ничего, завязала себе глаза платком, который сняла с головы.

Темнота, в которую она погрузилась, была мягкая, тёплая, живая. Аннушка лежала, раскинувшись, и слушала. Вот где-то справа завозился Падов — она узнала его по тому, как он дышал: с каким-то всхлипом, точно ему было больно от собственного существования. Вот слева кашлянул Ремин, и в этом кашле тоже была рифма.

— Ну, — сказала она. — Кто первый?

Она почувствовала прикосновение. Чьи-то руки — нежные, с короткими пальцами — легли ей на живот. Падов. Он всегда начинал с живота, потому что живот был для него самой честной частью тела — без глаз, без рта, но более реальной, чем всё остальное. Руки медленно, кругами, задвигались по её коже, и Аннушка выгнулась им навстречу.

— Толенька, — выдохнула она. — Ты.

— Молчи, — сказал он хрипло. — Не называй. Я сейчас не Толенька. Я — поверхность.

Он наклонился и поцеловал её в пупок. Аннушка вздрогнула. Потом его язык пошёл ниже, ниже, и она почувствовала, как он раздвигает её губы там, внизу, и как его дыхание — горячее, неровное — обжигает ей кожу.

— Ох, — простонала она. — Ох, Толенька… то есть, поверхность…

Он работал языком медленно, мучительно, с той самой истерической серьёзностью, с какой говорил о непознаваемом. Аннушка извивалась на матрасе, и её бёдра ходили вверх-вниз, и она чувствовала, как внизу живота собирается что-то тяжёлое, горячее, готовое вот-вот прорваться.

И в этот момент её коснулись с другой стороны.

Это был Ремин. Его руки — длинные, тонкие, с нервными пальцами — легли ей на грудь. Он взял её сосок и стал перекатывать его между пальцами, и от этого у Аннушки по всему телу пошли мурашки, и она застонала громче.

— Геночка, — прошептала она. — Ах, Геночка…

— Тихо, — сказал он. — Я не Геночка. Я — рифма.

Он наклонился и взял её сосок в рот. Аннушка почувствовала, как его язык, острый, настойчивый, кружит вокруг него, и как зубы, чуть-чуть, прихватывают, и как от этого всё её тело дёргается навстречу.

Они работали вдвоём, сверху и снизу, и Аннушка, с завязанными глазами, перестала понимать, где кончается один и начинается другой. В темноте не было ни Падова, ни Ремина — была только она, Аннушка, и две пары рук, и два рта, и два языка, и это было так, как будто её ласкает сама бездна, обступившая её со всех сторон.

— Ещё, — простонала она. — Ещё. Не останавливайтесь.

И они не останавливались.

Падов, внизу, довёл её до края и остановился, и Аннушка завыла от досады, но в тот же миг Ремин, сверху, отпустил её грудь и скользнул вниз, и вот уже его член — твёрдый, длинный, с той самой поэтической кривизной, о которой она когда-то думала, что она рифмуется с чем-то запретным, — вошёл в неё.

Аннушка вскрикнула и подалась ему навстречу.

— Гена, — выдохнула она. — Геночка. Как хорошо. Как…

Он двигался в ней медленно, ритмично, точно читал стихи, и с каждым толчком в ней что-то поднималось и поднималось, и она уже не могла понять, где верх, где низ, где она и где он.

А Падов, тем временем, оказался у её головы. Она почувствовала, как его член — тёплый, влажный от её же собственной слюны, которую он собрал с её губ, — касается её рта. Аннушка открыла рот и взяла его.

И вот так они и были: Ремин в ней, Падов в её рту, а она, с завязанными глазами, между ними, как между двумя поверхностями, которые трутся друг о друга, и под которыми — бездна.

Аннушка сосала медленно, с наслаждением, чувствуя, как Падов вздрагивает и как его руки ложатся ей на затылок, и как он начинает двигаться ей навстречу, и как от этого её собственное наслаждение становится ещё острее, ещё глубже, ещё более потусторонним.

— Аннуля, — простонал Падов. — Аннуля. Я сейчас…

Она не остановилась. Наоборот, она взяла его глубже, и её язык задвигался быстрее, и она почувствовала, как он напрягся весь, как выгнулся, и как горячая, солоноватая струя ударила ей в горло.

Она проглотила.

И в тот же миг Ремин, внизу, вскрикнул — коротко, по-птичьему, — и она почувствовала, как он изливается в неё, и как её собственное тело сжимается вокруг него, и как всё в ней разом рушится, рассыпается, уходит куда-то вниз, в тёмную, сладкую бездну.

Она кончила долго, мучительно, с каким-то воем, с каким-то потусторонним хохотом, и когда наконец обмякла, то почувствовала, что вся мокрая — и от пота, и от них, и от себя самой, — и что платок на глазах пропитался слезами, которых она даже не заметила.

Она сняла платок.

В комнате было почти светло — луна заглядывала в окно, и в её мертвенно-золотом свете Аннушка увидела Падова, лежащего у её головы, всего мокрого, с блаженной и жуткой улыбкой на воспалённом лице, и Ремина, лежащего на ней, с закрытыми глазами и с шевелящимися губами, точно он сочинял стихи.

— Господа, — сказала Аннушка, и голос её был хриплый и счастливый. — А ведь это было почти… почти…

— Не говори, — прошептал Падов. — Не спугни.

Она замолчала.

И они лежали так — сплетённые, мокрые, обессиленные, — а луна смотрела на них с неба, и в её свете всё это — три тела, матрас, бутылка в углу, — было похоже на какую-то картину, написанную безумцем, который хотел изобразить рай и ад одновременно.

Аннушка повернула голову и поцеловала Падова в живот. Потом потянулась и поцеловала Ремина в шею. Потом положила руку себе между ног — там всё ещё было мокро и горячо — и тихонько засмеялась.

— Знаете что, — сказала она. — Я, кажется, поняла. Вот это — и есть вещь в себе. Вот эта самая минута. Когда ты весь — одно сплошное трение, и за этим трением ничего нет. И это «ничего» — самое сладкое.

Падов захихикал — тихо, утробно.

— А я, — сказал он, — я сейчас думал, что если и есть на свете что-то, что стоит всех этих разговоров о непознаваемом, так это вот — её рот. Её горло. То, как она глотала.

— А я, — сказал Ремин, и голос его был странно трезвым, — я думал о том, что это будет стихотворение. Не про «я», не про смерть, не про бездну. А просто — про это. Про то, как мы сегодня. И это будет самое честное, что я написал.

Аннушка приподнялась на локте и посмотрела на них обоих — на Падова, с его воспалённым, безумным лицом, и на Ремина, с его поэтическим, отрешённым, — и почувствовала к ним такую нежность, что у неё сжалось горло.

— Идите сюда, — сказала она. — Оба. Я хочу ещё.

Они придвинулись.

И ночь продолжалась — долгая, жадная, бесстыдная, — и в этой ночи не было ни метафизики, ни непознаваемого, ни Бога, ни дьявола. Были только тела — потные, извивающиеся, жадные, — и руки, и рты, и языки, и члены, и мокрые, податливые животы, и стоны, которые уже не значили ничего, кроме самих себя.

Аннушка была на Падове, и Ремин был сзади, и она уже не понимала, кто из них кто, и это было самое сладкое — не понимать.

Падов лежал на спине, и Аннушка сидела на нём, и Ремин, стоя на коленях у её лица, давал ей целовать свой член, и она целовала его, и в то же время двигалась на Падове, и в ней было столько мокроты и тепла, что она казалась себе самой какой-то потусторонней рекой, которая течёт сразу во все стороны.

Ремин лежал на животе, и Аннушка, верхом, ласкала языком его спину, а Падов, снизу, входил в неё сзади, и его руки лежали на её бёдрах, и она чувствовала, как его пальцы впиваются в её мясо, и как от этого ей становится ещё лучше.

А потом они поменялись — так, что уже никто не помнил, кто где, — и Аннушка оказалась между ними, на боку, и один был в ней спереди, а другой сзади, и она кричала, кричала, кричала, пока не охрипла, и когда наконец все трое рухнули, обессиленные, то лежали потом долго, не в силах пошевелиться, и в комнате было тихо-тихо, только слышно было, как все трое дышат — тяжело, неровно, счастливо.

Солнце встало — серое, вялое, как всегда, — и заглянуло в комнату. Аннушка лежала между Падовым и Реминым, и её тело — белое, измятое, покрытое следами губ и пальцев — было похоже на поле, по которому прошла какая-то дикая, потусторонняя армия.

Она открыла глаза и улыбнулась.

— Господа, — сказала она хрипло. — А ведь мы это сделали.

— Что? — пробормотал Падов.

— Всё, — сказала она. — Всё сразу. И смерть, и жизнь, и вещь в себе. И теперь можно и поспать.

И она закрыла глаза, и через минуту уже спала, и лицо у неё было спокойное, как у ребёнка, который только что наигрался в самую свою любимую, самую страшную игру.

Падов смотрел на неё долго, потом повернулся к Ремину.

— Гена, — прошептал он. — А ты знаешь, что самое страшное?

— Что?

— Что завтра мы проснёмся, и всё это будет уже не то. Всё будет уже только воспоминанием.

Ремин помолчал, потом улыбнулся.

— А ты думай не о завтра, — сказал он. — Думай о том, что сейчас. Сейчас — она. Сейчас — мы. И это — тоже вечность. Только маленькая. И потому — настоящая.

Падов подумал и согласился. И, придвинувшись к Аннушке, обнял её — бережно, как обнимают что-то очень хрупкое, хотя знают, что оно на самом деле прочнее всего на свете.

И они уснули — втроём, сплетённые, — и солнце, серое и вялое, светило им в спины, и в этом свете не было ничего потустороннего, ничего непознаваемого. Был просто день. И просто тела. И просто — они.