Первый день она прибыла к вечеру, поэтому я её как следует разглядеть не успел. Поцеловалась с мамой на крыльце, обняла Ксюшу, кивнула мне – незнакомому уже племяннику, и исчезла в комнате, где ей застелили диван, чтобы переодеться и отдохнуть с дороги. Из-за двери доносились приглушенные голоса сестер, смех, звон бокалов. Мама потом сказала, мол, Наташа очень устала, завтра познакомимся. Я и не настаивал.

Утром я вышел на кухню первым. Мама и Ксюша ещё спали. На столе стоял дымившийся чайник, а в проеме двери на террасу, залитую июльским солнцем, стояла она. Наташа. Спиной ко мне, в одном коротком шелковом халатике, подпоясанном на талии. Она потягивалась, высоко подняв руки, и халат приподнялся, открыв почти до ягодиц длинные, загорелые, невероятно гладкие ноги. Она услышала мой шаг и обернулась.

– О, Сашенька, здравствуй, – улыбнулась она. Голос был низким, немного хрипловатым, будто с похмелья или от недосыпа. – Чай уже заварила. Присоединяйся?

Я кивнул, не в силах оторвать взгляд. Вчера, в сумерках и в дорожной одежде, она была просто тетей. Сейчас же, в полупрозрачном халате, надетом явно на голое тело, с растрепанными темными волосами и без макияжа, она выглядела опасно. Ей было под сорок, но тело, как у двадцатипятилетней: высокая, подтянутая, с округлой грудью, отчетливо видневшейся под тонкой тканью, и узкими бедрами. Она налила мне чай, движясь с кошачьей грацией, и я уловил тонкий запах её тела – смесь дорогого мыла, теплой кожи и чего-то глубоко женского, пряного.

– Мама говорит, ты на экономическом, – начала она, присаживаясь на стул напротив и закинув ногу на ногу. Халат распахнулся, и я на долю секунды увидел смуглый внутренний край её бедра и темную полоску кружевных трусиков. Я отвел глаза, чувствуя, как кровь бьет в висках.

– Да, – выдавил я.

– Скучно, – засмеялась она. – У меня третий муж был экономистом. Скучный, как его таблицы. Развелись быстро. Лучше бы ты на актера учился. У тебя лицо интересное.

Она изучающе смотрела на меня, и под её взглядом мне стало жарко. Я думал о её муже, третьем, экономисте. Думал о том, как он, наверное, имел право видеть это тело без шелковой оболочки. Трогать его. И ревность, дикая и иррациональная, кольнула меня под ребра.

Мама появилась на кухне, и волшебство рассеялось. Наташа мгновенно преобразилась в милую сестру, помогающую накрывать на стол, дразнящую племянницу Ксюшу. Но её взгляд то и дело находил меня. Краем глаза. Игриво, оценивающе.

Она пробыла у нас неделю. Каждый день был пыткой и восторгом. Она купалась в речке в черном открытом купальнике, и вода, стекая с её груди, оставляла мокрые дорожки на ткани, обрисовывая каждый изгиб. Она загорала во дворе на шезлонге, и когда переворачивалась на живот, расстегивая застежку на спине, чтобы не осталось следов от загара, я из окна своей комнаты видел всю её обнаженную спину, ямочки в основании позвоночника, начало расщелины между ягодиц. Она ходила по дому в майках без бюстгальтера, и её твердые соски проступали сквозь тонкий трикотаж. Она знала, что я смотрю. Чувствовала. И, казалось, получала от этого удовольствие.

Однажды вечером мы остались одни. Мама с Ксюшей уехали в город за продуктами. Наташа мыла посуду на кухне. На ней были только шорты и та самая майка. Она стояла ко мне боком, и очертания её груди, тяжелой и упругой, колыхались в такт движениям рук.

– Саша, вытри, пожалуйста, – кивнула она на столешницу.

Я взял тряпку. Мы стояли близко. Я чувствовал исходящее от неё тепло. Запах её кожи, смешанный с ароматом вишневого средства для мытья посуды, сводил с ума.

– Ты всё время на меня смотришь, – тихо сказала она, не отрываясь от тарелки. Голос был без укора, скорее констатирующий.

Я замер. Не знал, что ответить.

– Мне интересно, – продолжала она, споласкивая чашку. – На что именно? На грудь? На ноги? Или тебе хочется представить, что там, под этими шортами?

От её слов у меня перехватило дыхание. Она повернулась ко мне, вытерла руки полотенцем. Её глаза, темные, как спелые сливы, смотрели прямо, без стыда.

– Я… я не…

– Не ври, – она улыбнулась уголком губ. – Ты взрослый мужчина. Я вижу, как ты на меня смотришь. Как у тебя встает, когда я прохожу мимо в этом халате.

Она сделала шаг ко мне. Теперь нас разделяли сантиметры. Я видел каждую ресницу, родинку над губой, легкую пульсацию в яремной ямке.

– Тетя Наташа… – выдавил я.

– Я тебе не тетя, – прошептала она. – Я просто женщина. А ты – мужчина. И мы одни в этом доме.

Её рука медленно поднялась и коснулась моей щеки. Пальцы были прохладными, влажными от воды. Потом она провела большим пальцем по моей нижней губе.

– Ты хочешь меня?

Это был не вопрос, а утверждение. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Мой член, и так находившийся в полуэрекции с момента её появления на кухне, напрягся до боли, упираясь в ширинку джинсов.

– Тогда покажи, – приказала она тем же низким, хриплым шёпотом.

Она взяла мою руку и положила её себе на грудь, поверх майки. Под ладонью я ощутил упругую, тяжелую плоть, твердый бугорок соска. Я сглотнул. Она прикрыла глаза и тихо застонала, едва слышно. Этот звук ударил мне в пах.

– Хочешь увидеть? – прошептала она.

Я снова кивнул. Она взяла подол майки и медленно, словно в стриптизе, подняла её вверх, обнажая плоский живот с глубоким пупком, нижние ребра, и наконец – грудь. Она была великолепна. Большая, полная, с крупными темными ареолами и набухшими, твердыми как камень сосками. Она не сняла майку до конца, оставив её закинутой на голове, и стояла передо мной, положив руки на бедра, выставив грудь вперед.

– Нравится? – спросила она, и в её голосе зазвучала властная нота.

– Да… – прохрипел я.

– Трогай.

Я протянул дрожащие руки и коснулся её груди. Кожа была нежной и горячей. Я обхватил одну грудь ладонью, сжал, почувствовав, как упругая плоть поддается пальцам. Большим пальцем я провел по соску, и она резко вдохнула.

– Сильнее, – прошептала она.

Я сжал сильнее, переходя грань нежности, и она закинула голову назад, издав длинный стон. Её руки впились в мои плечи.

– Целуй меня, – приказала она.

Я наклонился и приник губами к её соску. Он был твердым, шершавым. Я обхватил его губами, присосался, начал лизать и покусывать. Она стонала, её пальцы вцепились мне в волосы, прижимая мое лицо к своей груди. Другой рукой она расстегнула мои джинсы, нащупала через ткань боксеров мой вздыбленный член и сжала его.

– Какой большой… – прошептала она с одобрением. – Все для тети?

Она стянула с меня джинсы и боксеры одним движением. Мой член выпрямился во всю свою длину, влажный от предэякулята на головке. Она смотрела на него жадно, облизывая губы.

– На колени, – скомандовала она.

Я опустился перед ней на колени. От её лобка исходил тот же пряный, возбуждающий запах, что и от всего её тела, только более концентрированный, животный.

– Лижи, – приказала она.

Я высунул язык и коснулся её влажной, горячей щели сквозь ткань шорт. Она вздрогнула всем телом.

– Сними их.

Я стянул с неё шорты и темные кружевные трусики одним рывком. И вот она стояла передо мной полностью обнаженная. Идеальная. Загорелая кожа, треугольник густых темных волос на лобке, полные, соблазнительные губы её половых губ, слегка приоткрытые, влажные и блестящие.

– Лижи, – повторила она, раздвинув ноги шире.

Я приник лицом к её киске. Запах был ошеломляющим, густым, сладковато-горьким. Я провел языком по всей длине её щели, от бугорка клитора до самого низа, чувствуя, как она вздрагивает. Потом я уперся носом в её клитор и начал лизать его быстрыми, жесткими движениями. Она застонала громко, без стыда, и её руки снова впились мне в волосы, направляя, подталкивая.

– Да, вот так, племянничек… О, боже, да… Языком глубже… Почувствуй, как я мокрая для тебя…

Она говорила грязно, пошло, и каждое её слово подстегивало меня. Я вгонял язык глубже в её влагалище, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него, как из неё течет сок. Потом снова возвращался к клитору, покусывая его губами. Она билась в конвульсиях у меня на лице, её стоны становились все громче, переходя в вопли.

– Да-да-да! Не останавливайся! Я сейчас кончу! Кончу тебе в рот, сволочь!

Её тело затряслось, она дико закричала, и волна её оргазма хлынула мне в рот, терпкая и соленая. Я пил её, лизал, высасывал каждую каплю, пока она, вся дрожа, не отшатнулась от меня, тяжело дыша.

Она опустилась на колени передо мной и схватила мой член.

– Моя очередь, – прохрипела она, и её глаза горели диким огнем.

Она обхватила мой ствол обеими руками и без прелюдий взяла в рот, глубоко, до самого основания. Я застонал. Её рот был горячим и влажным, язык обвил мой член, и она начала двигать головой в быстром, ненасытном ритме. Одной рукой она играла с моими яйцами, сжимая и поглаживая, другой – ласкала свою киску, вновь возбуждаясь.

– Тетя… я сейчас… – забормотал я.

Она вынула член изо рта, облизнула его сбоку от головки до самого основания, посмотрела мне в глаза.

– Кончи мне на лицо, – приказала она. – Я хочу, чтобы ты обкончал свою тетку.

Эти слова были последней каплей. Я схватил её за волосы, направил свой член ей в лицо и взревел, когда оргазм вырвался из меня горячими толчками. Я залил её спермой: щеки, лоб, губы, она открыла рот и поймала часть струи на язык, с жадностью глотая. Сперма стекала по её подбородку, капала на её обнаженную грудь.

Она сидела на коленях, вся в моей сперме, тяжело дыша, и смотрела на меня с торжествующей, животной улыбкой.

– Вот так, – прошептала она, вытирая сперму с век. – Теперь ты мой.

Мы занимались сексом всё оставшееся время, пока мама с Ксюшей были в городе. На кухонном столе, на полу в гостиной, в моей комнате. Она была ненасытной. Она требовала, чтобы я трахал её грубо, глубоко, со всей силой. Она кричала, когда мой член входил в неё, царапала мне спину, кусала плечи. Она садилась на меня сверху, и я, глядя снизу, как её грудь прыгает в такт движениям, как её лицо искажается от наслаждения, думал, что это самый порочный, самый прекрасный сон.

– Говори, что я шлюха, – требовала она, когда я входил в неё сзади, держа её за бедра. – Говори, что твоя тетка – самая большая шлюха.

– Ты шлюха, – хрипел я, вгоняя в неё член до самых яиц. – Моя тетя-шлюха.

– Да! Еще! Кончи в свою шлюху-тетку! Залей её грязной спермой!

И я кончал, глубоко внутри неё, чувствуя, как её влагалище сжимается вокруг моего члена в финальных спазмах её собственного оргазма.

Она уехала через две недели, как и планировала. Последнюю ночь мы провели вместе у меня в комнате. Она была нежна, почти ласкова.

– Ты меня не забудешь, – сказала она не вопросом, а утверждением, лежа голой у меня на груди.

– Нет, – ответил я.

– И я тебя не забуду, племянничек.

Утром она уехала. Мама и Ксюша махали ей вслед. Я стоял в стороне и смотрел, как её машина исчезает в пыли проселочной дороги. Во рту всё еще стоял вкус её киски, на простынях – её запах. Я знал, что это было запретно, греховно, грязно. Но я также знал, что буду ждать следующего лета.

Наташа уехала, а в голове у меня остались только воспоминания – острые, как осколки стекла, и такие же болезненные. Прошла осень, зима, весна. Учеба, друзья, попытки встречаться с девушками – всё было каким-то плоским, невкусным. Их тела казались слишком юными, недозрелыми, их запахи – простыми и однообразными. Я ловил себя на том, что в постели с очередной однокурсницей закрываю глаза и представляю темные, как сливы, глаза, низкий хриплый шепот и запах дорогого мыла, смешанный с пряным ароматом зрелой женской кожи.

Мама иногда говорила по телефону с Наташей. Я прислушивался, стоя за дверью, но услышать мог лишь обрывки фраз: «Да, всё хорошо… Нет, я ещё не решила… Возможно, на море…» Никаких конкретных планов на лето, никакого упоминания о нашем доме. Казалось, она вычеркнула тот июль, а вместе с ним и меня, из своей жизни.

Последний экзамен я сдал 25 июня. Погода стояла адская, город задыхался от зноя. Я вернулся в общагу, собрал сумку и сел на электричку до родной деревни. Мысль о том, что я проведу там всё лето в одиночестве, с мамой и сестрой, но без неё, вызывала тошнотворную пустоту. Но другой альтернативы не было.

Мама встретила меня на крыльце, обняла. Ксюша, выросшая за год и ставшая угловатым подростком, пробормотала «привет» и убежала к подругам. Дом пахнул привычно – пирогами, полом вымытым мылом. И ничем больше.

– Наташа не приедет в этом году, – как бы между прочим сообщила мама за ужином, накладывая мне суп. – Сказала, что устала от деревни, хочет на море, в Турцию что ли.

Я просто кивнул, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное опускается мне в желудок. Значит, всё. Сон закончился.

Первые две недели июля я провел в каком-то отупевшем состоянии. Помогал по хозяйству, читал, купался в речке в одиночестве, ловил на себе взгляды загорелых деревенских девчонок, но даже мысли не было подойти. Мне было девятнадцать, а чувствовал я себя стариком, прожигающим последние дни на опустевшей планете.

23 июля был особенно знойный день. Воздух дрожал от жары, даже птицы умолкли. Я лежал в гамаке во дворе под раскидистой яблоней и пытался читать, но буквы расплывались. Вдруг со стороны дороги донесся звук мотора – не грубый рык трактора или мотоцикла, а ровное, уверенное урчание иномарки. Сердце екнуло по глупой, детской привычке – а вдруг? Но я тут же отогнал эту мысль. Машина проехала мимо, звук затих. Я закрыл глаза.

Через десять минут скрипнула калитка. Я не открыл глаз, решив, что это Ксюша или сосед.

– Вот где ты скрываешься, племянничек.

Голос был низким, немного хрипловатым от жары или дороги. Мое сердце остановилось, а потом заколотилось так, что стало трудно дышать. Я открыл глаза.

Наташа стояла передо мной в белом льняном платье с открытыми плечами. Соломенная шляпа скрывала лицо, но я узнал бы её по силуэту, по манере держать голову, по запаху, который донесся до меня даже на расстоянии – тот самый, смесь дорогого солнцезащитного крема и теплой кожи. Она сняла шляпу, и темные волосы рассыпались по плечам. Она улыбалась – не той игривой, оценивающей улыбкой прошлого лета, а какой-то усталой, но искренней.

– Я передумала насчет Турции, – просто сказала она. – Решила, что тут лучше.

Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел на нее, ощущая, как всё внутри меня сжимается и распрямляется, как стальная пружина.

– Мама дома? – спросила она.

Я покачал головой. – В городе. С Ксюшей. Вернутся к вечеру.

На её губах промелькнуло что-то похожее на то самое старое выражение – властное, хищное. Но лишь на мгновение.

– Поможешь донести сумки? – она кивнула в сторону калитки, где стояла её серебристая машина.

Я поднялся с гамака, и ноги были ватными. Мы молча отнесли две дорожные сумки в дом, в её комнату. Комната провоняла затхлостью застоявшегося воздуха. Наташа распахнула окно.

– Я приехала неожиданно, – сказала она, глядя в окно на наш заросший сад. – Никому не сказала. Даже сестре. Хотела… сделать сюрприз.

Она обернулась ко мне. Её глаза бегали по моему лицу, телу, заметно более мускулистому после года в спортзале. Она видела, как вздымается моя грудная клетка, как напряжены мышцы на руках.

– Ты вырос, – констатировала она.

– Ты… не изменилась, – выдохнул я.

Она рассмеялась коротко и сухо. – О, изменилась, милый. Ты ещё не знаешь, как.

Она подошла ближе, и теперь я видел тонкие лучики морщинок в уголках её глаз, чуть более резкую линию скул. Год дал о себе знать. Но это не делало её менее красивой. Напротив, в её взгляде появилась какая-то новая глубина, усталая мудрость.

– Я думала о тебе, – тихо сказала она. Её пальцы, без кольца, я заметил, потянулись и коснулись моей руки, провели по предплечью. – Часто. Слишком часто для тети, а?

– Я тоже, – признался я, и голос мой звучал хрипло, как у неё. – Всё время.

Её губы дрогнули. – Год – это долго. Многое могло измениться. У тебя наверняка есть девушка.

– Нет, – быстро ответил я. – Не было. После тебя… никого.

Она закрыла глаза, словно от боли, или, наоборот, от облегчения. Потом открыла их, и в темных зрачках зажглось знакомое пламя – то самое, дикое, ненасытное.

– Докажи, – прошептала она.

И она поцеловала меня. Не как год назад – не властно, а жадно, отчаянно, словно хотела вдохнуть меня в себя. Её язык ворвался в мой рот, горячий и влажный, а руки впились мне в волосы, притягивая ближе. Я обхватил её за талию, почувствовав под тонким льном знакомые изгибы, и прижал к себе. Её тело ответило немедленной волной дрожи.

– Всю дорогу я думала только об этом, – бормотала она между поцелуями, срывая с меня футболку. – О том, как ты снова возьмешь меня. Как твой член войдет в меня. Здесь. Сейчас.

Она была агрессивна, почти неистова. Она стянула с себя платье через голову, и под ним не было ничего. Ни бюстгальтера, ни трусиков. Её тело было таким же совершенным, каким я его помнил, но загар был другим – ровным, бронзовым, как будто она всё же бывала на солнце. Она схватила мою руку и прижала её к своей киске. Она была уже мокрой, горячей, готовой.

– Видишь? – она водила моими пальцами по её разбухшим губам. – Вся мокрая. С самого утра, с тех пор как села в машину и подумала о тебе. Лижи меня. Как тогда.

Я опустился перед ней на колени прямо на прохладный пол её комнаты. Солнечные зайчики танцевали на её коже. Я раздвинул её ноги и приник лицом к её лобку. Запах ударил в голову – ещё более концентрированный, густой, откровенно возбуждающий. Она не брилась, тёмные курчавые волосы были влажными от её соков. Я провел языком от её ануса вверх, к набухшему бугорку клитора, и она застонала, ухватившись за спинку кровати.

– Да… О, боже, Саша… Тот же самый жадный язычок…

Я ел её безжалостно, как она и любила. Язык вгонял глубоко внутрь, чувствуя, как её влагалище пульсирует и сжимается, потом возвращался к клитору, покусывая его губами, заставляя её выгибаться и кричать. Она говорила, говорила без остановки, грязно и пошло, как в прошлом году, но с новой нотой отчаяния.

– Да, вылижи свою тетку, вылижи всю, я соскучилась по твоему рту, по твоей слюне на моей киске… Я кончала в машине, представляя тебя, представляя этот момент, ты довел меня до сумасшествия за год, маленький ублюдок…»

Её оргазм нахлынул быстро и мощно. Она закричала, вцепившись мне пальцами в волосы, и её соки хлынули мне в рот. Я пил их, прижимая её бёдра к своему лицу, пока её тело не обмякло.

Она упала на кровать, тяжело дыша, и потянула меня к себе.

– Теперь я хочу тебя внутри. Сейчас же.

Я скинул шорты. Мой член стоял колом, жила на нем пульсировала от напряжения. Она сама навела его на свою щель и резко насадилась на него, приняв сразу до самого основания. Мы оба застонали одновременно – она от боли и наслаждения, я от невероятной тесноты и жары её тела.

– О, да… Вот так… Вот как я помню… – она закинула голову назад, её грудь подпрыгнула.

Я начал двигаться, сначала медленно, потом все быстрее. Она встретила мои толчки, поднимая бедра навстречу. Её ноги обвили мою талию, пятки уперлись мне в ягодицы, заставляя входить глубже. Комната наполнилась звуками наших тел – шлепков, стонов, скрипа кровати. Пахло сексом, её духами и пылью со старых штор.

Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде не было той прежней игривой жестокости. Была какая-то новая, странная уязвимость.

– Жестче, – прошептала она. – Не жалей меня. Я вся твоя. На всё лето. Навсегда, если захочешь.

Её слова подстегнули меня. Я перевернул её, уложил на живот и вошел в неё сзади, одной рукой придерживая за шею, другой упираясь в спинку кровати. Я трахал её так, как будто хотел стереть в порошок весь прошлый год разлуки, всю свою боль и тоску. Она кричала в подушку, её ногти впивались в простыни, её ягодицы хлопали о мои бедра.

– Кончай в меня, – завывала она, потеряв всякий стыд. – Залей свою шлюху-тетку, отметь её как свою, я хочу чувствовать твою сперму внутри весь день, каждый день…»

Её слова, её полная самоотдача свели меня с ума. Я вытащил член и грубо перевернул её на спину, раздвинул её ноги и снова вошел, глядя в её расширенные от страсти глаза. Я опустился на неё всем весом, прижал её к матрасу и поцеловал, в то время как мои бедра продолжали работать в быстром, неумолимом ритме.

– Я… я… – я не мог говорить.

– Да, милый, да, родной, кончай, дай мне всё! – она обвила меня ногами и руками, прижала к себе так сильно, как только могла.

Оргазм накрыл меня волной белого огня. Я впился зубами в её плечо, заглушая крик, и выплеснул в неё всё, что копилось целый год. Горячие толчки, казалось, никогда не кончались. Она тоже кончала, её влагалище сжималось вокруг моего члена судорожными спазмами, её тело билось в экстазе подо мной.

Мы лежали, сплетенные в один мокрый, липкий узел, тяжело дыша. Солнце сдвинулось, и луч теперь падал прямо на нашу кровать, на мою спину и её грудь. Я чувствовал, как моя сперма вытекает из неё, теплая, на внутреннюю поверхность её бедра.

Она первой нарушила тишину.

– Я развелась, – тихо сказала она. – Окончательно. С тем экономистом и со всеми остальными. У меня больше никого нет.

Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть ей в лицо. – Почему?

Она дотронулась до моего лица, провела пальцем по моим губам. – Потому что единственный мужчина, чье лицо я видела, когда меня трахал последний, – это ты. И я поняла, что не хочу видеть никого другого. Это больно. Это грязно. Это неправильно со всех точек зрения. Но это так.

Я поцеловал её пальцы. – Мама и Ксюша…

– Они ничего не узнают. Мы будем осторожны. – В её глазах снова появился знакомый огонек. – Или… ты передумал? Устал от своей старой тети?

В ответ я просто поцеловал её, глубоко и влажно, а моя рука снова скользнула между её ног. Она была всё ещё мокрая и чувствительная после оргазма, и она вздрогнула, когда мой палец вошел в неё.

– Никогда, – прошептал я ей в губы. – Никогда не устану.

И мы снова начали. Медленнее, чувственнее, но не менее страстно. На этот раз она была сверху, контролировала ритм, и я смотрел снизу, как её грудь колышется над моим лицом, как её глаза закрываются от наслаждения, как её губы шепчут моё имя. Она кончила, сжимая мой член внутри себя, а я позволил ей делать всё, что она хочет, отдался полностью, как никогда раньше.

Мы слышали, как хлопнула калитка и голоса мамы и Ксюши во дворе. Наташа быстро соскользнула с меня, надела платье и вышла из комнаты, как ни в чем не бывало, чтобы поприветствовать сестру. Я лежал ещё несколько минут, слушая её смех внизу, лживый и беззаботный, и чувствуя её запах и тепло на своей коже.

Она вернулась через полчаса, когда стемнело и в доме зажглись огни. Я уже оделся, прибрал постель, открыл окно настежь, чтобы выветрился запах наших тел. Но он все еще висел в комнате – густой, животный, непередаваемый. Наташа вошла без стука, закрыла дверь на ключ и прислонилась к ней спиной.

– Мама рада, что я приехала. Говорит, что я прекрасно выгляжу, – произнесла она с ироничной улыбкой. – Не знает, что её сын только что вылизывал мне киску до дрожи в коленях.

Она подошла к кровати, села на край и потянулась, звериным, расслабленным движением. Платье задралось, открывая загорелые бедра. Я стоял у окна и смотрел на нее, всё ещё не веря, что это не галлюцинация, не сон.

– Она ничего не заподозрила? – спросил я.

Наташа рассмеялась коротко и тихо. – О, милый. Твоя мама, моя сестра, свято верит в приличия. Она не может представить, что её сорокалетняя сестра и её девятнадцатилетний сын могут… – она обвела рукой комнату, – всё это. Для неё мы просто родственники. И это наша броня. Наше прикрытие.

Она поманила меня пальцем. Я подошел, и она обняла меня за ноги, прижалась щекой к моим животу.

– Я хочу ещё, – прошептала она, глядя снизу вверх. Её темные глаза были огромными, молящими.

Она раздела меня сама, с тщательностью коллекционера, изучающего драгоценность. Каждую пуговицу на моих шортах, каждое движение молнии. Когда я снова стоял перед ней голый, член уже напряженный и тяжелый, она просто смотрела, дыша чуть учащенно.

– Ложись, – приказала она мягко.

Я лег на спину. Она осталась сидеть на краю кровати, ее руки легли на мои колени, раздвигая их. Потом её пальцы, прохладные и уверенные, поползли по внутренней поверхности моих бедер, к паху. Она не касалась члена, только водила кончиками ногтей по коже вокруг, вызывая мурашки и дергающие судороги желания.

– Ты такой красивый, когда хочешь, – бормотала она, наклоняясь и целуя меня чуть ниже пупка. Её губы были горячими, язык оставлял влажный след. – Весь напряженный, как струна. И вся кровь прилила сюда.

Наконец её пальцы обхватили мой ствол у основания. Она не двигала рукой, просто держала, чувствуя пульсацию. Потом её большой палец провел по капле предэякулята на головке, собрал её и поднес ко рту, облизал с наслаждением.

– Ммм… уже готовый для меня, – прошептала она и, наконец, склонилась над ним.

Она взяла его в рот не сразу, а долго ласкала головку языком, облизывая всю, как мороженое, забираясь в узкую щель уздечки, заставляя меня стонать и впиваться пальцами в покрывало. Потом её губы обхватили головку, и она медленно, сантиметр за сантиметром, погрузила член себе в глотку. Год назад она делала это резко, жадно. Сейчас был ритуал. Медленное, почти болезненное наслаждение. Она опускалась все ниже, пока её нос не уперся в лобок, и я не почувствовал, как её горло сжалось вокруг самой чувствительной части. Она задержалась так, её глаза, полные слез от усилия, смотрели на меня сверху, и я видел в них торжество и полную власть.

Она начала двигаться. Медленно, смачно, с хлюпающими звуками, которые сводили с ума. Одной рукой она ласкала мои яйца, перекатывая их в мошонке, другой – скользила под платьем и ласкала себя. Я слышал хлюпающий звук её пальцев, входящих в мокрое влагалище, видел, как её бедра непроизвольно двигаются в такт.

– Тетя… я не выдержу… – простонал я, чувствуя, как огненный шар собирается внизу живота.

Она вынула член изо рта, блестящий от слюны. – Нет. Ещё рано. Я не разрешаю.

Она перебралась через меня и уселась сверху, но не насаживаясь, а лишь растирая своим влажным лобком по моему стволу. Её клитор, твердый и набухший, скользил по самой чувствительной уздечке, и я закинул голову назад, сдерживая крик. Она делала это с закрытыми глазами, её лицо было искажено гримасой чистого сладострастия. Я видел, как её грудь тяжело колышется под тканью платья, как соски твердеют и выпирают наружу.

– Насади себя на меня, – выдохнул я.

Она открыла глаза и улыбнулась той самой хищной, теткиной улыбкой. – Проси.

– Пожалуйста… Насадь себя на меня, тетя Наташа. Я хочу чувствовать, как ты мокрая внутри.

Она приподнялась на коленях, одной рукой раздвинула губы своей киски, другой направила мой член и медленно, бесконечно медленно, стала опускаться на него. Мы оба застонали, когда головка прошла сопротивление её напряженного входного кольца и скользнула внутрь, в обжигающую, шелковистую тесноту. Она опускалась всё ниже, пока не села на меня полностью, её лобок уперся в мой. Она сидела так неподвижно несколько секунд, её внутренние мышцы обжимали мой член пульсирующими спазмами.

– Боже… какой ты огромный… – прошептала она, и в её голосе прозвучало почти благоговение. – Я забыла… Я всё забыла, как это…

Она начала двигаться. Не быстро, а волнообразно, вращая бедрами, будто танцуя медленный танец. Её руки уперлись мне в грудь, голова была откинута, глаза закрыты. Я лежал и смотрел на неё снизу, на её изгиб спины, на то, как под платьем играют мышцы живота. Я положил руки ей на бедра, чувствуя под пальцами горячую кожу, и помогал ей, задавая ритм. Она становилась всё смелее, поднималась выше и снова опускалась, с громким шлепком наших тел. Платье мешало, и она скинула его одним резким движением через голову. Теперь она была передо мной полностью обнаженная, залитая желтым светом лампы, вся в бронзовом загаре, с темными сосками и тёмным треугольником волос на лобке, с которого капала на меня её влага, смешанная с моей смазкой.

Я не выдержал. Перевернул её, уложил на спину, раздвинул её ноги и вошел в неё снова, стоя на коленях между её бедер. Эта поза позволяла входить глубже всего. Она вскрикнула, её ноги обвились вокруг моей спины, пятки сомкнулись на моих ягодицах.

– Да! Вот так! Трахни свою тетку! Выше! Глубже! – она кричала уже не вполголоса, и мне пришлось накрыть её рот своей ладонью. Она лизала мою ладонь, кусала её, её глаза блестели диким, сумасшедшим блеском.

Я трахал ее с силой, на которую только был способен, вгоняя член до самого основания с каждым толчком. Кровать скрипела и билась о стену. Наверное, было слышно на весь дом, но мне было всё равно. Её тело было моим, её стоны были моими, её соки, хлюпающие при каждом движении, были моими. Я чувствовал, как приближается разряд, и попытался замедлиться.

– Нет! – взвыла она, поняв мое намерение. – Не смей останавливаться! Кончай в меня! Я хочу твою сперму! Всю! Прямо сейчас!

Её слова, её полная, безоговорочная отдача стали последним спусковым крючком. Я выгнулся в спине, вскрикнул, приглушенно, в её плечо, и выпустил в неё всё, что у меня было. Казалось, кончал бесконечно, толчок за толчком, заливая её горячим семенем. Она кончала вместе со мной, её влагалище сжималось вокруг моего члена судорожными, почти болезненными спазмами, её ногти впились мне в спину, оставляя царапины.

Когда последние судороги утихли, я рухнул на неё, полностью обессиленный. Мы лежали, сплетенные, покрытые потом и спермой, слушая, как в доме хлопает дверь холодильника и голос мамы зовет Ксюшу умываться перед сном.

– Нам нужно в душ, – тихо сказала Наташа, но не двигалась.

– Не могу, – пробормотал я.

Она рассмеялась, её грудь вибрировала под моей щекой. – Я тоже. Кажется, ты меня сломал.

Мы всё же нашли в себе силы доползти до крошечной ванной на втором этаже. Мылись вместе, под струей чуть теплой воды, которая смывала с наших тел следы греха. Она стояла ко мне спиной, а я намыливал её спину, ягодицы, потом опустился на колени и снова вылизывал её, уже чистую, просто потому что не мог оторваться от её вкуса. Она оперлась руками о стенку и тихо стонала, кончая в третий раз за вечер, на этот раз быстро и безропотно, как будто её тело уже не принадлежало ей.

Когда мы вернулись в комнату, в доме уже была тишина. Мама и Ксюша спали. Мы легли на прохладную простыню, и она прижалась ко мне спиной, моя рука обвила её за талию, ладонь легла на её живот.

– Я останусь до конца лета, – прошептала она в темноте. – А потом… не знаю. У меня есть квартира в городе. Ты… ты можешь приезжать. Учишься же там.

Это было предложение. Не «приезжай», а «можешь приезжать». Она оставляла мне лазейку для отказа, для отступления. Но в её голосе, таком тихом в темноте, слышалась надежда. Хрупкая, почти детская.

– Я буду приезжать, – сказал я твёрдо. – Каждые выходные. Если ты захочешь.

Она повернулась ко мне и поцеловала в темноте, долго и нежно, совсем не так, как целовала раньше.

– Я всегда буду хотеть, – ответила она, и это прозвучало как клятва.

Утро началось с привычной суеты. Мама радостно суетилась на кухне, готовя завтрак на четверых. Ксюша ковырялась в телефоне. Наташа, в другом своем льняном платье, цвета хаки, помогала накрывать на стол. Она выглядела свежо и спокойно, только легкая тень под глазами выдавала бессонную ночь. Наши взгляды встречались через стол, и в её глазах вспыхивали искорки – быстрые, секретные, только для меня.

После завтрака мама предложила съездить на озеро, в соседнюю деревню. «Там сейчас красиво, и народу мало». Ксюша оживилась, Наташа согласилась с улыбкой. Я видел, как она украдкой смотрит на меня – а вдруг я откажусь? Но я кивнул. Мысль провести целый день рядом с ней, на людях, не имея возможности притронуться, была пыткой. Но и соблазном.

Озеро оказалось действительно почти пустым. Полоса песчаного берега, тёмная вода, пахнущая тиной и водорослями, и густой лес вокруг. Мама расстелила одеяло, Ксюша сразу побежала купаться. Наташа скинула сандалии и подошла к воде, закатав подол платья. Я стоял рядом, глядя, как маленькие волны омывают её щиколотки.

– Пойдём купаться? – предложила она, и в её голосе звучал обычный, непринужденный тон. Но её глаза сказали другое.

Мы вошли в воду. Она была прохладной, мурашки побежали по коже. Мы отошли подальше от берега, где вода была уже по грудь. Мама что-то читала на одеяле, Ксюша плескалась у берега. Мы были одни, в этом жидком, дрожащем мире воды и солнечных бликов.

Под водой её рука нашла мою. Пальцы сплелись. Потом её рука скользнула ниже, к моим плавкам, нащупала уже начавший наполняться кровью член и сжала его через мокрую ткань. Я вздрогнул. Она стояла ко мне боком, глядя на берег невинным взглядом, а её рука делала со мной самое развратное, что можно представить.

– Она смотрит? – тихо спросила она, имея в виду маму.

Я бросил взгляд на берег. Мама углубилась в книгу. – Нет.

– Хочешь, чтобы я сделала это здесь? – её пальцы начали тереть головку через ткань. – Чтобы твоя мама и сестра были в ста метрах, а твоя тетя дрочила тебе под водой?

От её слов и действий у меня перехватило дыхание. Я мог только кивнуть.

Она расстегнула пуговицу на моих плавках, засунула руку внутрь и обхватила мой член. Вода была холодной, но её ладонь – огненной. Она двигала рукой медленно, смачно, её большой палец тер по уздечке, собирая предэякулят и смешивая его с озерной водой. Я стоял, пытаясь дышать ровно, глядя в сторону безмятежного берега, в то время как моё тело разрывалось от наслаждения и риска.

– Кончи для меня, – прошептала она, ускоряя движение. – Кончи в озеро. Сделай воду грязной.

Я стиснул зубы, стараясь не издавать ни звука, и почувствовал, как волны оргазма накатывают снизу. Я кончил ей в руку, судорожными толчками, и сперма горячими струйками смешалась с холодной водой. Она вытерла руку о мои плавки, застегнула пуговицу и отплыла от меня на пару метров, как ни в чем не бывало.

– Вода отличная, правда, Саш? – громко сказала она, чтобы слышно было на берегу.

«Очень, – выдавил я, чувствуя, как подступает легкое головокружение от пережитого шока и наслаждения. – Освежает.»

Она улыбнулась мне открыто, по-родственному, и поплыла к берегу легкими, уверенными гребками. Я остался на глубине, пытаясь прийти в себя, ощущая под плавками липкую смесь своей спермы и озерной воды. Каждый нерв в теле еще пел от её прикосновений. Я видел, как она вышла на берег, вода стекала с её тела, обрисовывая каждый изгиб под мокрым платьем. Мама что-то сказала ей, и Наташа рассмеялась, откинув голову назад. Она была невероятной актрисой.

Я присоединился к ним позже, растянувшись на полотенце рядом с Ксюшей. Солнце припекало, высушивая капли воды на коже. Я закрыл глаза, но не мог расслабиться. Я чувствовал на себе её взгляд, тяжелый и влажный, как её рука под водой. Когда я приоткрыл веки, она сидела, обхватив колени, и смотрела прямо на меня через темные очки. Уголок её губ был приподнят в едва уловимой улыбке.

Дома нас ждали дела. Мама попросила меня принести с чердака старую детскую коляску для соседки. Чердак в нашем доме был низким, заставленным хламом, и туда редко кто поднимался. Я полез, отодвигая паутину, и через минуту услышал скрип ступенек. Я обернулся.

Наташа поднималась ко мне. В руках у неё была пустая коробка – предлог, если бы кто-то застал. Но в её глазах не было ничего, кроме голода.

– Нужно покопаться в старых книгах, – громко сказала она для нижнего этажа, но её шаги были беззвучными, как у кошки.

Как только она оказалась наверху, в полумраке, заваленном старыми сундуками, она отбросила коробку. Чердак был тесным, и мы стояли почти вплотную. Пахло пылью, деревом и сухими травами.

– Ты кончил так быстро на озере, – прошептала она, прижимаясь ко мне всем телом. Её руки уперлись в мою грудь. – Я даже не успела насладиться. И ты не кончил мне в руку. Ты кончил в воду. Это несправедливо.

– Тетя… здесь… – я попытался протестовать, но её пальцы уже расстегивали мои шорты.

– Тише. Они внизу. На кухне. – Она опустилась на колени прямо на пыльный пол, отодвинула мои шорты и боксеры ниже яиц. Мой член, всё ещё чувствительный после утреннего секса и озёрной ласки, отозвался немедленно, наполняясь кровью под её одобрительным взглядом. – Вот так. Мой мальчик всегда наготове для тети.

Она не стала церемониться. Её губы обхватили меня, и она принялась сосать с той же медленной, смачной тщательностью, что и прошлой ночью, но теперь в её движениях была дерзость, вызов. Она знала, что нас могут услышать в любой момент. Знание будто добавляло остроты ей самой. Она заглатывала глубоко, до самого основания, её горло сжималось вокруг моего ствола, и я вынужден был опереться о старый каркас кровати, чтобы не застонать слишком громко. Пыль щекотала нос, солнечный луч, пробивавшийся через щель в кровле, падал на её темные волосы. Она смотрела на меня снизу вверх, её глаза были широко открыты, полные слез от усилия и какого-то темного торжества. Одной рукой она ласкала свои груди через ткань платья, другой – теребила набухший сосок.

– Кончи мне в рот, – приказала она, вынув член на секунду. Её губы блестели от слюны. – Я хочу проглотить. Всё. Чтобы твоя сперма была во мне, когда я буду внизу пить чай с твоей мамой.

Её слова, её поза, весь этот риск – всё смешалось в голове в один взрывной коктейль. Я схватил её за волосы, не грубо, но твердо, и начал двигать бедрами, входя в её влажный, горячий рот. Она принимала меня с жадностью, подставляя горло, издавая легкие, давящиеся звуки, которые сводили меня с ума. Я чувствовал, как нарастает давление, огненный шар внизу живота.

– Тетя, я… – успел я прохрипеть.

Она только кивнула, не переставая двигать головой, и я, сдавленно рыча, выпустил в её глотку всё, что у меня было. Она глотала судорожно, не позволяя ни капле вытечь, её пальцы впились в мои бедра. Когда последняя пульсация стихла, она ещё несколько секунд сидела на коленях, облизывая головку моего члена, собирая остатки, потом поднялась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Теперь мы квиты, – прошептала она, и в её гладах блеснула прежняя, хищная искорка. Она поправила платье, подняла с пола коробку. – Найди коляску побыстрее. А то я тут одна с тобой на чердаке… кто знает, что подумают.

Она спустилась вниз, оставив меня одного с дрожащими коленями и запахом её духов, смешанным с пылью и сексом. Я нашел коляску, отнес её вниз. На кухне Наташа пила чай с мамой и обсуждала, какую занавеску лучше повесить в её комнате. Она выглядела абсолютно безмятежной. Только когда её взгляд скользнул по мне, я увидел в нем быстрое, липкое удовлетворение.

Вечером мама решила, что мы все заслужили шашлык. Отец ещё перед смертью сложил во дворе небольшую кирпичную печь-мангал. Я разжигал угли, Наташа мариновала мясо на кухне. Ксюша помогала ей, резала овощи. Я слышал их смех, слышал низкий, хрипловатый голос Наташи, который теперь заставлял всё внутри меня сжиматься от желания.

Когда угли прогорели до нужного состояния, я начал жарить. Сумерки сгущались, во дворе зажгли старый фонарь, приманивая комаров и мотыльков. Мама накрывала на стол на веранде. Наташа вышла ко мне, неся тарелку с маринованным мясом. На ней были те же шорты, что и в прошлом году, и простая белая майка, насквозь пропотевшая от кухонного жара. Соски отпечатались на ткани темными, твердыми точками.

– Держи, – сказала она, и когда я брал тарелку, её пальцы коснулись моих. Не случайно. Намеренно. Она задержала взгляд на моих губах. – Хорошо получилось, правда?

Я кивнул, не в силах отвести взгляд от её груди. Она улыбнулась и вернулась в дом. Я стоял у мангала, переворачивая куски мяса, и думал о том, как её пальцы скользили по моей коже под водой, как её рот обжигал меня на пыльном чердаке. Мой член снова налился кровью, и я был благодарен полумраку и свободному покрою шорт.

За ужином выпили немного вина. Мама развеселилась, рассказывала старые семейные истории. Ксюша хихикала. Наташа сидела напротив меня, её нога под столом нашла мою. Сначала это было просто прикосновение, потом её босые пальцы начали водить по моей голени, поднимаясь выше, к колену. Я сидел, пытаясь сохранять нормальное выражение лица, и отвечал на вопросы мамы односложно. Под столом её стопа уперлась мне между ног, в самую выпуклость, и начала медленно, едва заметно надавливать. Я поперхнулся.

– Саш, ты в порядке? – спросила мама.

– Да, просто… косточка, – буркнул я, чувствуя, как горит лицо.

Наташа прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и убрала ногу. Но её глаза говорили: «Я ещё не закончила».

После ужина Ксюша ушла в комнату звонить подругам, мама уселась смотреть сериал в гостиной. Наташа помыла посуду, а я вытирал. Мы снова были вдвоем на кухне, как в том самом первом разе. Но теперь между нами не было неловкости, только напряжение, натянутое, как тетива. Она мыла последний бокал, её руки были в перчатках, покрытых пеной.

– Пойдем прогуляемся, – сказала она, не глядя на меня. – На речку. Жарко же.

Мама из гостиной что-то крикнула насчет комаров. Наташа ответила, что возьмем спрей.

Ночь была теплой и звёздной. Мы шли по знакомой тропинке к речке, и с каждым шагом мое сердце билось всё чаще. Она шла впереди, её силуэт вырисовывался на фоне более светлого неба. Она не оглядывалась. Дойдя до старого деревянного мостика, она остановилась, облокотилась на перила. Внизу темной лентой текла вода, пахло влагой и ивой.

Она повернулась ко мне. В свете звезд её лицо казалось загадочным и юным.

– Год, – сказала она просто. – Целый год я ждала этого. Ждала, когда снова смогу быть с тобой вот так, не оглядываясь каждую секунду.

– Ты же говорила в машине… что мы будем осторожны, – напомнил я.

– Да. Но сейчас мы одни. И я устала быть осторожной. – Она сделала шаг ко мне. – Сними с меня это.

Она имела в виду майку. Я взял её за подол и медленно стянул через голову. Под ней не было ничего. Её грудь, бледная в лунном свете, казалась почти нереальной. Я припал к ней губами, почувствовав знакомый твердый сосок, её руки впились мне в волосы.

– И шорты, – прошептала она.

Я спустил с неё шорты и трусики. Она стояла передо мной полностью обнаженная на старом мосту, над темной рекой, под всеми звездами этого летнего неба. Я разделся сам, и она потянула меня к себе, прижалась всем телом, кожей к коже. Её руки обежали мою спину, схватились за ягодицы, прижимая мой живот к своему.

– Возьми меня здесь, – приказала она, и в её голосе не было просьбы. – Сейчас. Стоя.

Она развернулась, облокотилась о перила моста, широко расставив ноги. Я подошел сзади, провел рукой по её спине, по ямочкам в основании позвоночника, вниз, к влажному теплу между её ягодиц. Она была уже мокрая, её щель легко приняла два моих пальца. Она застонала, откинув голову назад.

– Не мучай, – прохрипела она. – Входи уже.

Я направил свой член, уже каменный от желания, и вошел в неё одним медленным, но неудержимым движением. Она вскрикнула, её ногти впились в старые деревянные перила. Я вошел до самого основания, чувствуя, как её внутренние стенки обжимают меня, горячие и шелковистые. Я замер на секунду, наслаждаясь полным, абсолютным соединением. Потом начал двигаться.

Ритм был немедленно диким, животным. Не было нежности, только голое, яростное желание. Я держал её за бедра, вгоняя в неё себя с силой, от которой мостик слегка поскрипывал. Она кричала в ночь, не боясь уже никого, её крики смешивались с шелестом листьев и плеском воды внизу. Она говорила, бормотала, умоляла, и каждое её слово подливало масла в огонь.

– Да! Так! Выше! О, боже, Саша, вот там! Кончай в меня! Отметь меня! Я хочу, чтобы я вся была твоей, внутри и снаружи, чтобы я носила твою сперму в себе!»

Её слова, её полная, безоглядная отдача, ночь вокруг, риск быть услышанными – всё это довело меня до предела за считанные минуты. Я чувствовал, как сжимается всё внизу живота, как нарастает неконтролируемая волна.

– Я… сейчас… – простонал я.

– Да! Вместе! – закричала она.

И мы кончили одновременно. Её тело содрогнулось в мощном оргазме, её влагалище сжалось вокруг моего члена так сильно, что стало почти больно, и это стало последним толчком для меня. Я впился зубами в её плечо, заглушая рёв, и выплеснул в неё всё, что у меня было, горячими, бесконечными толчками. Мы стояли так, сплетенные, дрожащие, пока последние судороги не утихли.

Когда я вышел из неё, моя сперма потекла по её внутренней стороне бедер, белой лентой на фоне бледной кожи. Она не двигалась, всё ещё опираясь о перила, тяжело дыша. Потом медленно выпрямилась и обернулась. Её глаза в темноте блестели, как у дикой кошки.

– Теперь я точно твоя, – прошептала она, облизывая губы. – Вся, до последней клеточки.

Мы молча оделись и пошли обратно к дому. Рука в руке, как любовники. Вдалеке светились окна нашего дома,

Тропинка казалась теперь короче, воздух был напоен запахом скошенной травы и ночных цветов. Наши пальцы были сплетены так крепко, что кости ныли, но ни она, ни я не ослабили хватку. Это было заявление. Молчаливое, но громкое.

В доме ещё горел свет в гостиной – мама, наверное, досматривала свой сериал. Мы вошли через черный ход, в кухню, которая была погружена в темноту и пахла шашлыком и моющим средством. Наташа остановилась и прислушалась. Из гостиной доносились тихие голоса телевизора. Ничего больше.

– Спокойной ночи, племянничек, – сказала она громко и чётко, нарочито, и поцеловала меня в щеку. Её губы были прохладными и сухими. Но в темноте её рука скользнула вниз, быстро и точно сжала мой член через шорты, отпустила и исчезла в коридоре, ведущем в её комнату.

Я стоял в темноте, всё ещё чувствуя на своей коже след её прикосновения, жгучий, как клеймо. Потом медленно поднялся наверх, в свою комнату под крышей. Я разделся, лёг на кровать, но сон не шёл. Всё тело гудело, как натянутая струна, в ушах стоял её хриплый шепот на мосту. Я ворочался, и каждое движение простыни вызывало воспоминания: её спину под моими руками, вкус её кожи на языке, судорожные сжатия её влагалища.

Внизу скрипнула дверь. Я замер, прислушиваясь. Тихие шаги по лестнице. Они приближались не к моей двери, а к ванной комнате. Я услышал, как включилась вода в кране, потом тихий плеск. Через несколько минут шаги удалились обратно вниз. Наташа. Смывала следы. Наши следы.

Я закрыл глаза и наконец провалился в беспокойный, обрывистый сон, где мы снова были на мосту, но вода под нами была кроваво-красной, а звёзды падали вниз, оставляя в небе огненные шрамы.

Утро было серым, душным, пахло грозой. Я проснулся от стука дождя по крыше. В доме царила тишина. Я спустился вниз, на кухне пахло кофе. Мама уже ушла на работу в местную контору, Ксюша, судя по всему, ещё спала. За столом сидела одна Наташа, в длинной шелковой рубашке, накинутой на голое тело, и пила кофе из большой чашки. Её волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами лежали тёмные тени.

– Привет, – сказала она, не улыбаясь. Её голос был хриплым от бессонницы. Она выглядела уязвимой и какой-то потерянной, совсем не той хищницей с моста.

– Привет, – сел напротив, налил себе кофе.

Дождь усиливался, стекая по оконному стеклу жирными потоками. Мы сидели молча, и это молчание было густым, как смола. В нём плавали все вчерашние слова, все стоны, вся та грязь и страсть.

– Мама говорила, что её не будет до вечера, – наконец сказала Наташа, глядя в свою чашку. – У них какая-то проверка. Ксюша ушла к подруге с ночевкой. На всё воскресенье.

Она подняла на меня глаза. В них не было вызова. Было просто констатация факта. Мы одни в доме. На целый день.

– Что будем делать? – спросил я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине кухни.

Она поставила чашку, встала из-за стола. Шелковая рубашка расстегнулась на бегу, открыв полоску живота и тёмную линию волос на лобке. Она подошла к окну, спиной ко мне, и смотрела на залитый дождём сад.

– Я не знаю, Саша, – сказала она тихо. – Я не знаю, что мы делаем. Это… это с ума сойти. Мне сорок. Тебе двадцать. Я твоя тётя.

– Ты не кровная, – автоматически возразил я, как будто это имело какое-то значение.

Она обернулась. Её лицо было напряжённым. – Это не делает это правильным. Я развелась не для того, чтобы влюбиться в племянника. Я развелась, потому что устала от дерьма. А теперь я создаю новое. Для тебя. Для твоей мамы, моей сестры. Это грех. И не религиозный даже. Это грех против… против простой человеческой порядочности.

Она говорила это, но её руки дрожали. И она не отводила от меня глаз. Я встал и подошёл к ней. Дождь барабанил по стеклу, заливая мир за окном серой пеленой.

– Ты хочешь остановиться? – спросил я прямо.

Она засмеялась коротко и горько. – Остановиться? Я целый год только об этом и думала. С того самого момента, как уехала отсюда. Я пыталась. Была у меня однажды встреча… с мужчиной. Солидным, подходящим. Он пригласил меня в ресторан, потом к себе. И когда он попытался меня поцеловать, я… меня вырвало. Буквально. Потому что он пах не так. Его кожа была не такой. И я поняла, что меня испортил мальчишка, который даже пиво пить нормально не умел ещё год назад.

Она выдохнула и потёрла ладонью лицо. – Нет, я не хочу останавливаться. Я хочу тебя. Каждую секунду. Вот в чём проблема. Я ненавижу себя за это, но я хочу.

Я прикоснулся к её руке. Она вздрогнула, но не отдернула. – Я тоже. Ненавижу и хочу.

Она посмотрела на мою руку на своей коже, потом медленно, как во сне, опустилась передо мной на колени прямо на прохладный кафель кухонного пола. Дождь заглушал любые звуки снаружи. Мы были в коконе из воды и серого света.

– Тогда давай сделаем это здесь, – прошептала она, глядя снизу вверх. Её пальцы потянулись к пуговицам моих спортивных штанов. – На кухне. Где твоя мама готовит завтраки. Где мы все ужинаем как нормальная семья. Пусть это место тоже будет нашим. Пусть всё будет пропитано нами.

Она расстегнула штаны, стянула их вместе с боксерами. Мой член, уже полувозбужденный от её слов и близости, быстро наполнился кровью под её пристальным взглядом. Она не трогала его сразу, а просто смотрела, дыша ртом.

– Ты представляешь, как это извращённо? – спросила она, и в её голосе слышалось отвращение к самой себе и пьянящий восторг. – Я, тётя, стою на коленях перед своим племянником на кухне его матери. И я хочу, чтобы он кончил мне на лицо. Чтобы его сперма капала с моего подбородка на этот кафель.

Её слова были пощёчиной и лаской одновременно. Я положил руку ей на затылок, чувствуя под пальцами шелковистые волосы.

– Делай, – сказал я, и это было почти приказание.

Она кивнула, как послушная ученица, и наклонилась. Она прильнула губами к самому основанию члена, к тому месту, где ствол переходит в лобок, и провела языком по коже, вдоль толстой, набухшей вены. Потом медленно, с чудовищным терпением, стала подниматься вверх, целуя, облизывая каждый миллиметр, покусывая губами. Она добралась до головки, взяла её в рот не сразу, а обвила языком, как змея, забираясь в каждую складочку, собирая своей слюной выступившую прозрачную каплю. Только после этого её губы, мягкие и влажные, обхватили головку, и она начала сосать.

Это не было похоже ни на что прежде. Не было жадности озера, не было ритуальной медлительности ночи, не было животной ярости моста. Это было поклонение. Полное, безоговорочное. Она сосала с такой сосредоточенной нежностью, что у меня перехватывало дыхание. Её глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Одной рукой она ласкала мои яйца, перекатывая их, другой вцепилась в моё бедро, как якорем.

Я смотрел сверху на её склоненную голову, на обнажённую шею, на то, как шелковая рубашка сползла с одного плеча, открывая гладкую кожу и изгиб ключицы. За окном лил дождь, мир был смыт, остались только мы, этот кусочек кафельного пола и её рот на мне.

Она ускорила темп, её голова двигалась быстрее, её щёки втягивались, издавая тихие хлюпающие звуки. Я почувствовал знакомое, неудержимое нарастание внизу живота. Я хотел предупредить её, но она, кажется, почувствовала это сама по напряжению мышц, по пульсации вена на члене. Она не остановилась. Наоборот, она заглатывала глубже, до самого основания, её горло сжалось вокруг меня, и она замерла, подавившись, её глаза открылись, полные слёз, и она смотрела на меня, моля о чём-то, о разрешении, о прощении, о большем.

Этот взгляд, эта полная отдача стали последней каплей. Я вскрикнул, моё тело выгнулось в судороге, и я кончил ей в глотку, мощными, горячими толчками. Она глотала, давясь, но не отпускала, пока последние спазмы не прошли. Потом она медленно высвободила мой член, уже мягкий и чувствительный, из своих губ. На её подбородке и губах блестели капли спермы и слюны. Она не вытерла их. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах была пустота, опустошённость после катастрофы. И странное, непонятное спокойствие.

– Встань, – сказал я хрипло.

Она послушно встала, её ноги дрожали. Я подошёл к ней, обнял её за талию и поцеловал. Я слизал с её губ свою же сперму, солоноватую и густую. Она застонала в поцелуе, её руки вцепились мне в волосы.

– Теперь я, – прошептал я ей в губы.

Я повернул её, усадил на край кухонного стола, раздвинул её ноги. Шелковая рубашка распахнулась, открыв всё её тело. Она сидела, опершись на руки, откинув голову назад, её глаза были закрыты, грудь вздымалась. Я опустился на колени перед ней на тот же холодный кафель. Вид её киски, тёмной, влажной, с завитками волос, блестящими от её собственного возбуждения, ударил мне в голову, как наркотик. Я не стал целовать, не стал лизать медленно. Я просто приник к ней лицом, вдохнул её густой, пряный аромат и вогнал язык внутрь, глубоко, до самого предела.

Она закричала, её бёдра дёрнулись, пытаясь прижать моё лицо ещё сильнее. Я ел её без передышки, яростно, как будто хотел добраться до самой её сути, до той боли, о которой она говорила. Я ласкал клитор губами, покусывал его, потом снова погружался внутрь, чувствуя, как её соки текут мне на подбородок, шею. Она говорила, бормотала бессвязные слова, проклятия и мольбы.

– Да, вылижи… вылижи всю эту грязь из меня… сделай меня чистой… или ещё грязнее… не знаю… не знаю…»

Её оргазм нахлынул внезапно и сокрушительно. Её тело затряслось в конвульсиях, она закусила кулак, чтобы не кричать слишком громко, а её соки хлынули мне в рот тёплым, горьковатым потоком. Я пил их, прижимая её бёдра к себе, пока она не обмякла, не повисла на столе, тяжело дыша.

Я поднялся с колен, подошёл к раковине, умыл лицо. Вода была холодной. Когда я обернулся, она всё ещё сидела на столе, её рубашка была полностью расстегнута, ноги широко раздвинуты. Она смотрела на меня мутным, потухшим взглядом.

– Я не могу так больше, – тихо сказала она. – Не могу быть только похотью. Мне нужно… больше. Или ничего.

Я подошёл к ней, взял её лицо в ладони. – Что значит «больше»?

– Это значит, что когда ты вернёшься в город учиться, я не смогу просто ждать тебя по выходным, как шлюха. Я хочу… быть с тобой. Не прячась. Я старая дура, я знаю. Но я хочу, чтобы ты ночевал у меня. Чтобы мы завтракали вместе. Смотрели фильмы. Ругались из-за немытой посуды. Всё это. А потом, после этого… чтобы ты брал меня так, как только что взял. Или чтобы я брала тебя. Но чтобы была не только это.

Она говорила, и её голос дрожал. Она боялась. Боялась, что я рассмеюсь, что скажу «нет», что испугаюсь и сбегу.

– Мама… – начал я.

– Мама не узнает. Не сразу. Возможно, никогда. А если узнает… – она замолчала, её взгляд стал твёрдым. – Тогда пусть ненавидит меня. Но она тебя не потеряет. Ты её сын.

Это была настоящая битва. Не та, что была у нас в постели или на мосту. Это была битва за будущее, за право быть вместе не только в тени, но и на свету. Пусть и очень ограниченном.

– Хорошо, – сказал я. Просто. Без пафоса.

Она замерла, не веря. – Хорошо?

– Да. Я буду приезжать. Не только по выходным. По будням тоже, если смогу. Мы будем завтракать. И смотреть фильмы. И ругаться из-за посуды. А потом я буду трахать тебя на кухонном столе. Или ты меня. Или мы будем просто спать, обнявшись.

На её глазах выступили слёзы. Не те, что от страсти или подавления.

Она спрыгнула со стола и прижалась ко мне всем телом, дрожа, как в лихорадке. Её слезы были горячими на моей шее. Мы стояли так посреди кухни, залитой серым светом дождливого дня, и в этом объятии было больше близости, чем во всех наших прошлых совокуплениях.

– Дурачок, – прошептала она, вытирая глаза. – Совсем дурачок. Ты даже не представляешь, во что ввязываешься.

– Представляю, – ответил я, целуя её мокрые ресницы. – И мне всё равно.

Она рассмеялась сквозь слезы и отстранилась. – Ладно. Значит, так. Сегодня мы никуда не пойдем. И ничего не будем делать. Просто будем. Как нормальные люди. Или как ненормальные, но хотя бы без… этого.

Она махнула рукой в сторону стола, на котором только что лежала раздавленная и довольная.

Мы провели тот день странно и непривычно. Наташа надела мою старую футболку и спортивные штаны, я – такие же. Мы варили суп из того, что нашлось в холодильнике, и он получился пересоленным. Смотрели какой-то глупый фильм по телевизору, валяясь на диване в гостиной, её голова у меня на плече. Говорили о ерунде: о её работе (она была архитектором, я даже не знал), о моих планах на учёбу, о книгах, которые мы читали. Не касались прошлого, не строили грандиозных планов на будущее. Просто были.

Под вечер дождь стих, выглянуло бледное солнце. Мы вышли в сад, в сырой, благоухающий воздух. Наташа сорвала несколько яблок с дерева, мы их ели, сидя на старой скамейке. Она рассказывала о своём детстве здесь, о том, как она и мама, будучи подростками, прятались на этом же чердаке от бабушкиного гнева.

– Она даже не догадывалась, что я выкуривала её сигареты, – усмехнулась Наташа. – Она думала, я паинька. А твоя мама была настоящей сорвиголовой. Потом всё поменялось. Она остепенилась, вышла замуж, родила тебя. А я…всё искала....

Она замолчала, смотря в сторону закатного неба.

– И нашла? – тихо спросил я.

Она повернула ко мне лицо. В её глазах стояла та же смесь боли и нежности, что и утром. – Да. В самом неожиданном месте. И в самое неподходящее время.

Мы вернулись в дом с наступлением сумерек. Тишина была теперь не гнетущей, а умиротворяющей. Мы помыли посуду от супа, плечом к плечу у раковины. Потом Наташа сказала:

– Я пойду спать. В свою комнату. Одна.

Я кивнул, понимая. Это был тест. Для неё самой, в первую очередь. Сможет ли она просто лечь и уснуть, зная, что я наверху, что дверь не заперта.

– Спокойной ночи, тётя Наташа, – сказал я, нарочито подчёркивая родство.

– Спокойной ночи, племянник, – ответила она, и её губы дрогнули в улыбке.

Я поднялся к себе, лёг и долго смотрел в потолок. Внизу было тихо. Никаких шагов, никаких скрипов. Я ворочался, и моё тело, привыкшее за эти дни к постоянной стимуляции, требовало её. Но в голове было странное спокойствие. Как будто после долгой бури наступил штиль.

Я заснул глубоко, без снов.

Проснулся от того, что в комнате стоял полумрак рассвета. И от того, что кто-то осторожно скользнул под моё одеяло. Холодные босые ноги коснулись моих, пахнущее сном и тёплой кожей тело прижалось к моей спине. Рука обвила меня за талию.

– Я не смогла, – прошептала Наташа мне в спину. Её голос был сонным и виноватым. – Я пролежала два часа и поняла, что не могу. Не тогда, когда ты так близко.

Я перевернулся к ней. В предрассветном свете её лицо казалось размытым, юным. Она была в одной из своих шелковых рубашек, на голое тело.

– Я тоже не мог, – признался я.

Она прижалась лбом к моей груди. – Это ужасно. Мы оба больны.

– Да, – согласился я, гладя её по спине. – Но мне нравится эта болезнь.

Мы лежали молча, слушая, как просыпаются первые птицы за окном. Её рука скользнула между моих ног, нашла мой член, уже твёрдый от утренней эрекции и её близости. Она обхватила его ладонью, но не двигала, просто держала, как драгоценность.

– Я хочу сделать это медленно, – прошептала она. – Весь день. Сейчас… я хочу просто чувствовать тебя.

Она перекинула ногу через моё бедро и медленно, едва заметно, стала тереться своим лобком о моё бедро. Её рука всё так же сжимала мой член, но не дрочила, просто чувствовала пульсацию. Это было не для оргазма. Это было для соединения. Мы лежали так, двигаясь в ленивом, почти незаметном ритме, как будто дышали одним дыханием. Её губы блуждали по моей груди, шее, плечу, оставляя лёгкие, влажные поцелуи. Я гладил её спину, ягодицы, чувствуя, как под тонким шёлком напрягаются мышцы.

Так мы встречали рассвет. Без суеты, без дикой страсти, просто сливаясь в одно целое в полумраке моей комнаты. Это было ново. И, возможно, опаснее всего предыдущего, потому что в этом была не только похоть, но и что-то невыносимо нежное.

Когда комната окончательно посветлела, она поднялась на локоть и посмотрела на меня.

– Твоя мама вернётся сегодня вечером. Ксюша – завтра. У нас есть ещё целый день. Но я не хочу тратить его на постель.

– Что хочешь? – спросил я.

– Хочу поехать в город. В мой город. Показать тебе свою квартиру. Туда, где ты будешь приезжать. Как… как к себе домой.

Сердце ёкнуло. Это был следующий шаг. Уже не тайные встречи на чердаке или у речки. Это было настоящее вторжение в её жизнь, в её пространство.

– Хорошо, – сказал я.

Мы выехали через пару часов, на её машине, стареньком хэтчбеке. Дорога заняла около часа. Мы почти не разговаривали, слушали радио. Она временами клала руку мне на колено, и я покрывал её своей ладонью. Это было просто. По-домашнему.

Её квартира оказалась на последнем этаже старого кирпичного дома в тихом районе. Небольшая, светлая, с огромными окнами и видами на крыши. Всё было выдержано в серых и бежевых тонах, много книг, эскизов на стенах, пара живых растений. Совершенно не похоже на наш загородный дом, полный деревенского уюта и старого хлама. Здесь всё дышало одиночеством и сознательно выстроенным порядком.

– Ну, вот, – сказала она, запирая дверь. – Мой монастырь. Вернее, была моим монастырём. До прошлого лета.

Она скинула туфли и прошла в гостиную. Я остался стоять в прихожей, чувствуя себя немного чужим.

– Расслабься, – сказала она, обернувшись. – Ты же теперь будешь здесь бывать. Осваивайся.

Я последовал за ней. Квартира пахло ею – её духами, кофе, бумагой. И одиночеством. Теперь этот запах казался мне чуть ли не предательством. Как она могла здесь жить одна, зная, что есть я?

Она показала мне всё: крохотную кухню, ванную, спальню с широкой кроватью под серым покрывалом. Я задержался взглядом на этой кровати, представив себе, как мы будем спать на ней вместе. Она заметила этот взгляд и улыбнулась уголком губ.

– Позже, – пообещала она тихо. – Сначала я хочу кое-что другое.

Она подвела меня к большому окну в гостиной. За ним открывался вид на черепичные крыши, трубы, далёкие силуэты многоэтажек. Солнце било в стекло, заливая комнату жёлтым светом.

– Встань здесь, – сказала она, поставив меня спиной к окну. – И не двигайся.

Она опустилась передо мной на колени прямо на паркет, её руки потянулись к моим джинсам. Она расстегнула пуговицу, медленно стянула ширинку, затем джинсы и боксеры. Мой член выпал на свободу, уже возбуждённый её близостью и невысказанным обещанием. Но она снова не стала сразу брать его в рот. Она смотрела на него, потом подняла глаза на меня. Солнце светило мне прямо в спину, отбрасывая мою тень на неё.

– Теперь, – сказала она торжественно, – я хочу, чтобы ты смотрел. На весь этот город. А я буду смотреть на тебя. И делать тебе так хорошо, что ты забудешь, где окно, а где потолок.

Её губы сомкнулись на головке. И тут началось что-то неописуемое. Она сосала не так, как раньше. Это была демонстрация мастерства, полная каталога всех возможных техник. Её язык играл под уздечкой, её губы сжимались с разной силой, её щёки втягивались, создавая вакуум. Одной рукой она ласкала мои яйца, перебирая их, как чётки, другой – водила по внутренней стороне моих бёдер, щекоча и лаская. Она то глубоко заглатывала меня, почти до самого основания, то отступала, оставляя только головку во рту и облизывая её быстрыми движениями языка.

А я, как она и велела, смотрел в окно. На красные крыши, на далёкие машины, на голубя, севшего на карниз напротив. И я действительно начал терять ощущение реальности. Её рот был горячим, влажным, абсолютным миром. Свет в комнате, тёплый и яркий, делал каждое движение её головы, каждый блеск слюны на моём члене гиперреалистичным. Я видел, как её темные волосы рассыпаются по её плечам, как её шея напрягается, когда она опускается глубже. Я положил руки ей на голову, не толкая, просто чувствуя её.

– Да… тётя… так… – вырвалось у меня, я уже не мог молчать.

Она загудела что-то в ответ, вибрация от её горла прошла по всему моему стволу. Она ускорилась, её движения стали более резкими, отчаянными. Я чувствовал, как нарастает знакомое давление, как всё сжимается внизу живота. Я попытался отстраниться, предупредить её, но она схватила меня руками за ягодицы и притянула к себе, заглатывая ещё глубже. Её глаза, полные слёз, смотрели на меня снизу вверх с немым требованием: «Кончай. Кончай сейчас».

Я не смог сопротивляться. Сдавленный стон вырвался из моей груди, и я выплеснул в её глотку всё, что у меня было, мощными, пульсирующими толчками. Она глотала, не отрываясь, её горло сжималось вокруг меня, выжимая последние капли. Когда я наконец ослабел, она ещё несколько секунд сидела на коленях, облизывая мой чувствительный член, потом медленно поднялась.

Её губы были размазаны помадой и спермой. Она вытерла их тыльной стороной ладони и улыбнулась, самодовольная и прекрасная.

– Вот так, – сказала она. – Теперь это место тоже наше. Здесь, на этом самом месте, твоя тётя высосала тебя до последней капли. И каждый раз, когда ты будешь здесь, ты будешь это вспоминать.

Она взяла меня за руку и повела в спальню. Мы упали на кровать, и на этот раз я взял инициативу. Я хотел отплатить ей. Я хотел, чтобы и её тело помнило этот день.

Я раздел её, снимая с неё одежду с той же тщательностью, с какой она изучала меня. Каждый сантиметр её кожи был исследован губами и языком. Я начал с её шеи, с той чувствительной впадинки у ключицы, где пульсировал её пульс. Потом спустился к груди, задержался на сосках, которые уже были твёрдыми и тёмно-вишнёвыми. Я покусывал их, ласкал языком, пока она не застонала, впиваясь пальцами в покрывало. Я двигался дальше, вниз по животу, целовал её пупок, провёл языком вдоль линии бикини, которая резко контрастировала с белой кожей.

А потом я добрался до неё. До её киски, уже влажной и приоткрытой, как спелый плод. Я не стал сразу погружаться внутрь. Я раздвинул её пальцами, изучая каждую складочку, каждую тёмную завитушку волос. Она лежала с закрытыми глазами, её грудь тяжело вздымалась, живот напрягался в ожидании.

– Саша, пожалуйста… – простонала она.

Я приник к ней лицом. И на этот раз я ел её медленно, смакуя каждый миг. Я водил языком по всей её щели, от заднего прохода до клитора, чувствуя, как она вздрагивает. Я сосредоточился на её клиторе, лаская его кончиком языка, то быстро, то медленно, наблюдая, как её тело извивается на постели. Потом погрузил язык внутрь, глубоко, ощущая её терпкий, пряный вкус. Она кричала, её ноги обвились вокруг моей шеи, она прижимала моё лицо к себе, теряя контроль.

– Да… там… именно там… не останавливайся…»

Я не останавливался. Я лизал её, пока её стоны не перешли в рыдания, пока её тело не затряслось в мощном, долгом оргазме. Она кончила, хлещущим потоком соков мне в рот, и я пил их, пока она не обмякла, безвольная и потная.

Но я не закончил. Я поднялся, развернул её, уложил на живот. Она покорно приподняла бёдра, подставляя себя мне сзади. Я вошёл в неё одним плавным, но уверенным движением.

Она ахнула, её спина выгнулась дугой, и она вдавила лицо в подушку, заглушая крик. Я вошёл до самого основания, чувствуя, как её внутренние мышцы, ещё судорожно сжимающиеся после оргазма, обжимают мой ствол. Я замер, наслаждаясь этой невероятной теснотой, жаром, который исходил от неё.

– Двигайся… – выдохнула она в подушку, её голос был глухим и хриплым. – Пожалуйста, Саша…

Я начал. Медленно поначалу, выходя почти полностью и снова погружаясь в её влажную, податливую глубину. Паркет под кроватью слегка поскрипывал в такт нашим движениям. Солнечный свет падал на её спину, на выпуклые позвонки, на дрожащие ягодицы. Я положил руки ей на бёдра, чтобы лучше контролировать ритм, и ускорился.

Это уже не было нежным исследованием. Это было утверждение права собственности, возвращение долга и нечто большее. Каждый толчок был словно заявлением: «Ты моя. Здесь, в твоём доме, на твоей кровати. Ты моя». Я вгонял себя в неё с силой, от которой кровать въезжала в стену с глухим стуком. Она кричала в подушку, её пальцы впились в простыни, её тело полностью отдалось этому яростному ритму.

Я чувствовал, как внутри неё всё сжимается, как нарастает новый виток возбуждения. Она стала подмахивать мне навстречу, её ягодицы напрягались при каждом моём движении внутрь.

– Кончай… кончай в меня… – застонала она, обернув голову так, чтобы я видел её профиль. Её глаза были мокрыми от слёз, губы запеклись. – Отметь меня здесь… в моём доме… чтобы я помнила…

Её слова подстегнули меня. Я схватил её за копчик, притягивая её ещё сильнее к себе, и пошёл в финальный спринт. Мои удары стали короткими, быстрыми, животными. Кровать стонала, паркет скрипел, а за окном город жил своей жизнью, ничего не зная о том, что происходит на последнем этаже старого дома.

– Сейчас… тётя… сейчас… – прохрипел я, и моё тело сжалось в тугой комок.

Она почувствовала это, её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг моего члена, и она кончила второй раз, тихим, сдавленным воем. Её оргазм стал триггером для моего. Я впился пальцами в её бёдра, вдавился в неё в последнем, глубоком толчке и выпустил в неё всю свою сперму горячими, пульсирующими потоками. Я застыл, чувствуя, как моё семя заполняет её, как её влагалище продолжает мелко дрожать вокруг меня.

Когда последние спазмы утихли, я медленно вышел из неё. Капля смеси наших соков повисла на кончике моего члена, потом упала на простыню. Она перевернулась на спину, её лицо было мокрым от слёз и пота, но глаза сияли странным, просветлённым спокойствием.

Я лёг рядом, притянул её к себе. Она прижалась щекой к моей груди, её рука легла мне на живот. Мы лежали так, дыша на один ритм, слушая, как бьётся сердце друг у друга.

– Я больше не боюсь, – тихо сказала она спустя долгое время.

– Чего? – спросил я, целуя её макушку.

– Что ты сбежишь. Что одумаешься. Что посмотришь на меня утром и увидишь просто стареющую тётку. – Она подняла голову, посмотрела на меня. – Ты только что сделал со мной всё, что хотел. Всю. И ты не сбежал. Ты лёг рядом.

– Мне некуда бежать, – ответил я честно. – Ты… ты как болезнь, которая стала частью иммунитета. Без тебя теперь будет только хуже.

Она рассмеялась, коротко и счастливо. – Какой же ты романтик, боже. Говоришь такие вещи после того, как только что выебал меня в два раза подряд.

– Это не помеха, – ухмыльнулся я.

Мы полежали ещё немного, потом она поднялась. – Я приму душ. А ты можешь исследовать квартиру дальше. Холодильник, книжные полки… что захочешь.

Она ушла в ванную, и вскоре я услышал шум воды. Я тоже встал, натянул джинсы и вышел из спальни. Осмотрелся. На полке в гостиной стояли фотографии: Наташа молодая, с моей мамой; Наташа на каком-то профессиональном мероприятии; Наташа в прошлом, кажется, с бывшим мужем – лицо у неё было напряжённое, несчастное. Эту фотографию я поставил обратно рамкой вниз.

На широком подоконнике лежали альбомы с эскизами. Я открыл один. Это были чертежи, наброски зданий, интерьеров. Чёткие линии, уверенная рука. И вдруг, среди профессиональных работ, я нашёл лист с моим наброском. Я сидел на берегу озера в прошлом году, спиной к художнику. Она нарисовала меня карандашом, и в каждой линии чувствовалось… вожделение. То самое, что я видел в её глазах тогда.

Я услышал её шаги. Она вышла из ванной в одном полотенце, наброшенном на тело, волосы были завёрнуты в другое. Увидев альбом в моих руках, она замедлила шаг.

– Шпионишь? – спросила она без упрёка.

– Это я, – сказал я, показывая на рисунок. – Год назад.

Она подошла ближе, посмотрела. – Да. В тот день, когда мы впервые.... Вернее, когда я впустила тебя. Я нарисовала это на следующий день. Не могла выбросить из головы твою спину, твои плечи…

Она оборвала.

– Почему ты не сказала ничего тогда? – спросил я.

– Потому что я была в ужасе от себя. Я думала, это пройдёт. – Она вздохнула. – Не прошло.

Я закрыл альбом, взял её за руку. – Пойдём.

– Куда?

– Ты покажешь мне свой город. По-настоящему. Не как туристу. Как… своему.

Мы оделись – она в простые джинсы и футболку, я почти так же, – и вышли. Вечер был тёплым, городской воздух пах выхлопами, кофе и пылью. Она водила меня по своим любимым местам: маленькому скверу с фонтаном, куда она ходила читать; антикварному магазинчику, где покупала старые чертёжные инструменты; кафе на углу с невероятным кофе. Она говорила, жестикулировала, смеялась. Она была другой – не соблазнительницей, не грешницей, а просто женщиной, показывающей свою жизнь тому, кого она впустила в неё.

Мы зашли в тот самый антикварный магазин. Старик за прилавком узнал её, кивнул. Наташа что-то выбрала – стальное перо для черчения. Потом её взгляд упал на витрину с ювелирными изделиями. Там лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким, почти невесомым кулоном в форме капли.

– Это красиво, – сказала она скорее себе.

Я посмотрел на ценник. Цену я мог потянуть – немного скопленных денег с подработок было со мной. Я купил её, пока она разглядывала старые часы.

– Держи, – сказал я, протягивая ей маленькую бархатную коробочку.

Она открыла её и замерла. – Саша… зачем?

– Чтобы носила. Чтобы помнила, что теперь ты не одна. Даже когда я не рядом.

Она посмотрела на меня, и в её глазах снова выступили слёзы. Она не любила сентиментальности, я это уже знал. Но это было слишком.

– Надень на меня, – попросила она тихо.

Я взял цепочку, расстегнул застёжку. Она приподняла волосы, и я застегнул её у неё на шее. Серебряная капля легла в ямочку между ключицами. Она дотронулась до неё пальцами.

– Спасибо, – прошептала она.

Мы вышли из магазина, и она вдруг потянула меня в тёмный проулок между домами. Прижала к стене и поцеловала так страстно, как будто мы не занимались сексом весь день, а только встретились. Её язык был кофейным и сладким, её тело прижималось ко мне всем весом.

– Я люблю тебя, – выдохнула она мне в губы, отрываясь. – Чёрт возьми, я люблю тебя, мальчишка. И ненавижу себя за это. И обожаю.

Я не сказал ничего в ответ. Просто поцеловал её снова, давая понять, что всё взаимно. Слова были не нужны. Они даже казались лишними после всего, что было.

Мы вернулись в её квартиру уже затемно. Усталые, наполненные городом и друг другом. Она сварила пасту, мы поели на кухне, плечом к плечу. Было просто, по-домашнему.

Ночью мы снова легли в её постель. Но на этот раз просто спали. Она лежала, прижавшись спиной ко мне, моя рука обнимала её за талию, ладонь лежала на её животе. Никакого секса. Только тепло двух тел, доверяющих друг другу настолько, что могут позволить себе просто спать.

Я проснулся среди ночи от того, что она ворочается. Открыл глаза. Лунный свет падал в окно, освещая её профиль. Она смотрела в потолок.

– Не спится? – прошептал я.

– Слишком много думаю, – ответила она так же тихо.

– О чём?

– О том, как мы будем жить. Ты – в общаге или на съёмной квартире. Я – здесь. Ты будешь приезжать по вечерам. Иногда ночевать. Мама будет звонить тебе, спрашивать, почему ты так редко бываешь дома. Ты будешь врать. Я буду врать. Мы будем строить эту ширму из лжи, и она будет становиться всё толще и толще. И однажды она рухнет.

– Тогда мы скажем правду, – сказал я.

Она резко повернулась ко мне. В лунном свете её глаза были огромными и тёмными. – Ты серьёзно?

– Если придётся. Если ложь станет невыносимой. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя шлюхой, которую я навещаю тайком.

Она прикоснулась пальцами к моей щеке. – Ты готов к тому, что твоя мама, моя сестра, может вычеркнуть нас обоих из своей жизни? Что твоя сестрёнка Ксюша, твоя милая, наивная сестрёнка, будет смотреть на тебя с отвращением?

Я молчал. Нет, я не был готов. Я боялся этого. Больше всего я боялся боли мамы. Но глядя на её лицо, на эту смесь страха и надежды, я понял, что бояться потерять её – ещё сильнее.

– Я готов ко всему, кроме того, чтобы потерять тебя, – сказал я наконец.

Она прижалась лбом к моей груди. – Дурак. Совсем дурак.

Мы снова уснули. Утром нам нужно было возвращаться на дачу, к обычной жизни, к ролям тёти и племянника. Но теперь между нами висела эта серебряная капля на её шее – наш секрет, наше тайное обещание. И знание того, что в этом городе, на последнем этаже, есть место, которое теперь стало нашим общим. Убежищем. И тюрьмой. И самым желанным местом на земле.