Снег шёл с самого утра, густой, почти невесомый, и к вечеру загородный дом стоял в нём, как в вате. Двухэтажный, с тёмными брёвнами и широкими окнами, он светился изнутри, и на белом дворе этот свет лежал жёлтыми пятнами, в которых кружились снежинки. Я стоял у окна в гостиной и смотрел, как заметает подъездную дорожку, а за спиной у меня гремели голоса, смех, звон бокалов.

Мы сняли этот дом ещё в ноябре, чтобы встретить Новый год парами. Точнее, парами уже не получалось — Таня приехала одна, без пары, и никто не спрашивал почему. Она сама сказала, ещё на пороге, стряхивая снег с воротника: «Я в этом году сама себе компания». И улыбнулась так, что вопрос отпал сам собой.

Гостиная была просторной, с высоким потолком и камином, в котором горели берёзовые поленья. Пахло хвоей, мандаринами и горячим воском. Ёлка стояла в углу, высокая, до самого потолка, и на ней мигали гирлянды, отражаясь в тёмном стекле. Стол уже был накрыт — белая скатерть, свечи, салаты, которые женщины готовили с самого утра, то и дело выбегая на кухню и возвращаясь с новыми тарелками.

Миша стоял у камина и подкидывал дрова. Он был в тёмном костюме, без галстука, рукава рубашки закатаны до локтей. Катя сидела на диване, подобрав под себя ноги, и перебирала струны гитары, которую нашла где-то на втором этаже. У неё не получалось, она смеялась и говорила, что в детстве её учили, но всё забылось. Оля стояла рядом с ней, наклонялась, показывала аккорды, и её длинные серьги покачивались в такт.

Девушки оделись, как на приём. Наташа выбрала тёмно-синее платье в пол, с открытыми плечами, и я ещё в спальне, когда она застёгивала серьги, сказал, что она похожа на декабрьскую ночь. Она фыркнула, но щёки у неё порозовели. Я не удержался и шлепнул ее по попке. Катя надела бордовое, обтягивающее, с разрезом до бедра. Оля — серебристое, струящееся, как жидкий лёд. Таня приехала в чёрном, строгом, с глухим воротником, и в нём она выглядела старше всех, хотя мы были ровесниками.

Толя сидел в кресле у окна, вытянув ноги, и смотрел на всех с ленивой улыбкой. Он всегда так смотрел — будто всё, что происходит, он уже видел и знает, чем кончится. Рядом с ним на подлокотнике стоял бокал с шампанским, уже наполовину пустой.

До полуночи оставалось около часа. Я отошёл от окна, взял со стола бутылку, долил себе и подошёл к камину. Миша хлопнул меня по плечу. На полу, рядом с окном уже скопились бутылки

Огонь трещал, и от него шло ровное, сухое тепло. Я смотрел, как пламя лижет поленья, и думал, что хорошо бы, чтобы этот год начался тихо. Без сюрпризов. Без всего того, что обычно начинается в новогоднюю ночь и потом тянется за тобой весь январь.

Таня подошла к столу, взяла мандарин и начала чистить его медленно, аккуратно, длинной спиралью. Она стояла спиной к нам, и я видел, как напряжены её плечи под чёрной тканью. Что-то в ней было не так весь вечер — не то, чтобы грусть, а скорее ожидание, как будто она всё время прислушивалась к чему-то за стенами дома.

— Тань, — позвал я, — ты как?

Она обернулась, и лицо у неё было спокойное, почти безмятежное.

— Нормально. А что?

— Да так. Показалось, что ты не здесь.

— Я здесь, — сказала она. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что снег к утру завалит дорогу, и мы все останемся тут до послезавтра.

Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то слишком ровная, как нарисованная.

— Это было бы неплохо, — сказал я.

— Возможно.

Она отвернулась и положила мандарин на тарелку, так и не съев.

Я обвёл глазами комнату. Катя и Оля сидели на диване, склонившись над телефоном, и что-то показывали друг другу, смеясь. Миша стоял у стола, наливал коньяк. Таня отошла к ёлке и трогала ветку, снимая с неё невидимую пылинку.

И вот тогда я заметил. Наташи не было.

Я оглянулся к лестнице, к дверям кухни, к тёмному коридору, ведущему в спальни. Пусто. Я снова посмотрел на диван — Катя, Оля. На кресло у окна — пусто. Толя исчез. И Миши у стола тоже не было, хотя секунду назад он стоял там с бутылкой коньяка.

Я замер. Голоса в комнате стали как будто дальше, глуше, словно я опустил голову. Катя что-то говорила Оле, та смеялась, Таня стояла у ёлки, а я считал людей в комнате, и выходило трое. Трое, а не шестеро.

Наташа. Миша. Толя.

Я поставил бокал на каминную полку. Стекло стукнуло о камень, и звук вышел резкий, как щелчок. Но никто не обратил внимания.

Я пошёл к дверям, стараясь не ускорять шаг. В спину мне смотрели, я чувствовал это, но не оборачивался. В коридоре было прохладнее, пахло старым деревом и ещё чем-то сладковатым, как будто кто-то недавно пролил ликёр. Я остановился у лестницы и прислушался.

Наверху было тихо. Но не той тишиной, какая бывает в пустом доме, а другой — плотной, как будто за ней что-то затаилось.

Я посмотрел на ступени. Они уходили вверх, в полумрак, и где-то там, на втором этаже, скрипнула половица. Один раз. Потом ещё.

Я не знал, что делать — подняться или вернуться в гостиную и сделать вид, что ничего не заметил. Но ноги уже сами понесли меня к лестнице, и рука легла на перила, тёплые от чьего-то недавнего прикосновения.

Я поднимался медленно, стараясь ступать на внешний край ступеней, где дерево меньше скрипело. Перила под ладонью всё ещё хранили тепло, кто-то прошёл здесь совсем недавно, может, минуту назад. Свет снизу, из гостиной, ложился на лестницу жёлтой полосой и обрывался на полпути, а дальше начинался полумрак, густой, как вода.

Наверху коридор был уже, чем казался снизу. Двери спален выходили в него с обеих сторон, и все были прикрыты, кроме одной, дальней, у окна. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света.

Я остановился. Сердце стучало ровно, но где-то в горле, и я стоял, прислушиваясь. Сначала было тихо. Потом за дверью раздался смех, негромкий, приглушённый, словно человек смеялся, прижав ладонь ко рту. Я узнал его сразу. Так смеялась Наташа, когда её щекотали, когда она не хотела, чтобы её услышали, когда ей было хорошо и чуть-чуть стыдно за это.

Смех оборвался. За ним, шёпот, быстрый, сбивчивый, и снова смех, теперь тише, почти вздох.

Я подошёл ближе. Мне казалось, что каждый мой шаг выдают скрипящие половицы. Остановившись в двух шагах от двери, не дыша, я смотрел на полоску света. Внутри кто-то был. Не один. Негромкие вздохи говорили об этом. Я не знал, что делать, постучать, войти или просто стоять, как полоска свет приоткрытой двери манила меня.