Мы вышли из туалета, оставив Аню и Гену там — обоих голых, на коленях среди луж и вони. Аня всё ещё с мокрыми панталонами на лице, жопа и бёдра в сперме, Гена рядом, уже сам размазывающий по полу то, что стекало с жены.

До стройки было рукой подать. Вагончик стоял за забором, из окон бил свет, слышался храп и голоса. Мы постучали. Открыл коренастый узбек лет сорока, в грязной майке. За ним в полутьме виднелись ещё несколько мужиков — кто на нарах, кто просто сидел.

— Слушайте, — сказали мы прямо. — В вокзальном мужском сортире сейчас две старые шлюхи. Баба лет под шестьдесят, худая, плоская, и её муж, лысый толстый. Оба уже голые, оба на коленях, оба лижут писсуары. Баба течёт, муж подстилка. Можете идти ебать их как хотите. За две бутылки водки и нормальную закуску для нас.

Мужики переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то уже вставал. Через минуту вагончик зашевелился. Сорок человек — кто в штанах, кто уже доставая члены на ходу. Мы получили две бутылки «Столичной», буханку, сало и огурцы. Договорились, что они зайдут группами, чтобы не привлекать ментов.

Мы вернулись к туалету первыми и просто встали у стены, открыли водку.

Через пять минут дверь скрипнула. Первые четверо узбеков вошли. Увидели Аню на четвереньках с панталонами на морде и Гену, который тут же подполз к ним на коленях и протянул руки:

— Ебите... ебите мою Аньку-Тыкалку... она старая дворовой шлюха... можно во все дырки... я буду лизать...

Аня только глухо застонала в мокрую ткань и раздвинула ноги шире.

Первый узбек даже не стал церемониться — схватил её за худые бёдра, плюнул на головку и вогнал сразу в пизду до конца. Аня дёрнулась, но не отстранилась. Второй сразу сунул ей в рот через панталоны, ткань намокла ещё сильнее от слюны и члена. Третий и четвёртый ждали своей очереди, уже дроча.

Гена ползал между ними, лизал яйца, ловил ртом всё, что вытекало из жены, подставлял лицо, когда кто-то кончал ей на спину или на жопу. Иногда его самого ставили раком и ебали в рот или в жопу — он только постанывал и благодарил.

Скоро пришли следующие. Туалет заполнился запахом пота, спермы, мочи и дешёвых сигарет. Аню ебали стоя, на корточках, посадив мордой в писсуар, держа за волосы, передавая из рук в руки. Кто-то срывал с её лица панталоны, мазал ей ими рот, потом снова натягивал. Кто-то заставлял Гену держать жену за ноги, пока в неё входили сразу двое.

Аня уже почти не стонала — только хрипло дышала и иногда тихо повторяла сквозь ткань:

— Тыкалка... старая Тыкалка... ебите... все можете...

Гена к этому моменту был весь в сперме, с разбитыми в кровь коленями, но всё равно ползал и лизал — пол, членов, жопу жены, писсуары.

Мы стояли у стены, пили водку, закусывали и смотрели. Иногда подходили и тоже кончали Ане на лицо или в рот, когда она как раз оказывалась свободной.

К рассвету почти все сорок уже побывали в этом сортире. Аня лежала на грязном полу, ноги раздвинуты, из обеих дырок медленно вытекала густая белая смесь. Гена сидел рядом, всё ещё облизывая её бёдра и тихо шепча:

— Спасибо... спасибо, что выебали мою старую шлюху... приходите ещё... мы каждый вечер будем здесь ждать...

Аня медленно стянула с лица мокрые рваные панталоны, посмотрела на нас мутными глазами и хрипло спросила:

— Завтра... снова приведёте их? Или других? Мы будем ждать. Старые дворовые шлюхи. Всегда готовы. Тётя Аня и дядя Гена усталые, но счастливые хотели уже идти домой, но узбеки решили забрать старую семейную пару себе в вагончик, так как уже скоро придут со стройки их земляки, ратотавшие в ночную смену и им тоже захочется после работы отдохнуть и получить удовольствие от семейки старых блядей. В той смене они сказали, ещё более изврашенные парни.

Аня и Гена уже собирались подняться — оба дрожали от усталости, тело Ани было сплошь в синяках, сперме и грязи, Гена едва мог стоять на стёртых коленях. Но дверь туалета снова открылась, и вошли те же узбеки, что приходили первыми.

— Нет, — сказал коренастый, тот, что тогда открывал вагончик. — Вы теперь наши. Домой не пойдёте. Земляки с ночной смены через час будут. Им тоже надо. А они... те ещё звери. Хуже нас.

Аня только тихо кивнула. Гена попытался что-то сказать, но ему сразу заткнули рот чьим-то членом.

Они подняли обоих как мешки. Аню закинули на плечо одному, Гену потащили под руки. Мокрые рваные панталоны Ани кто-то подобрал и сунул ей в рот как кляп. Через задний двор, мимо куч щебня и бетона, их дотащили до вагончика.

Внутри воняло потом, маслом и дешёвым табаком. Нары в два яруса, грязные матрасы, пустые бутылки. Нас пустили вместе с ними — «смотрите, как будет».

Аню сразу бросили на нижнюю нару. Несколько человек уже стягивали штаны. Один сел ей на грудь, зажал худые руки и сунул член прямо в рот, вытащив кляп. Второй раздвинул ей ноги и вошёл в ещё мокрую, растянутую пизду. Третий плюнул на анус и начал продавливать головку туда. Аня только хрипела и дёргалась, но не сопротивлялась.

Гену поставили на колени у стены. Ему велели держать рот открытым и принимать всех, кто пока ждёт очереди к жене. Кто-то уже ебал его в жопу, держа за лысую голову.

— Старые бляди теперь живут здесь, — сказал один из узбеков, трахая Аню в рот. — Пока не надоест. Ночная смена скоро. Те ещё жёстче. Они любят вдвоём в одну дырку, любят писать, любят заставлять лизать после всех.

Через сорок минут дверь вагончика распахнулась. Вошли человек двадцать — грязные, усталые, с красными от пыли глазами. Им сразу показали, что лежит на нарах.

— Вот, — сказал коренастый. — Старая плоская шлюха и её муж-подстилка. Уже всех наших приняли. Теперь ваши.

Ночная смена даже не стала раздеваться полностью. Просто расстёгивали ширинки на ходу. Аню перевернули на живот, подложили под бёдра свёрнутый матрас, чтобы жопа была выше. Двое сразу вошли в неё — один в пизду, второй в анус, синхронно. Третий залез под нары и заставил её лизать ему яйца, пока её ебали.

Гену кинули рядом лицом вниз. Ему на спину сели двое, а третий трахал его рот, заставляя глотать до рвотного рефлекса. Кто-то из ночной смены достал телефон и начал снимать.

— Будем показывать дома, — смеялся он. — Как старая семейка работает.

Аня к этому моменту уже почти не издавала звуков — только хриплое дыхание и мокрые шлепки. Из обеих дырок постоянно текло, смешанное с новой спермой. Гена рядом иногда пытался доползти и лизнуть жену, но его сразу отпихивали ногой обратно под члены.

Один из ночных, самый крупный, сел на нары, положил Аню к себе на колени спиной к себе и начал медленно насаживать её анус на свой толстый член, держа за плечи. Остальные подходили и кончали ей на лицо, на плоскую грудь, в открытый рот. Гена в это время лежал на полу, и ему писали на лысину и в рот по очереди.

— Завтра домой не пойдёте, — сказал кто-то. — Будете здесь. Днём — наша смена, ночью — другая. Пока нам не надоест. Старые дворовые бляди теперь вагонные.

Аня, когда ей на секунду дали вздохнуть, только тихо, хрипло произнесла:

— Хорошо... мы ваши... Тыкалка и её муж... ебите...

Мы стояли у двери, допивали остатки водки и смотрели, как ночная смена продолжает. Вагончик качался, скрипели нары, слышались только тяжёлое дыхание, шлепки и редкие команды на смеси русского и узбекского.

Аня и Гена больше не пытались уйти. Они уже принадлежали этому вагончику и этим узбекам.

Один из узбеков ночной смены — высокий, с редкой бородой — вдруг остановился, глядя на Анину короткую стрижку, уже слипшуюся от спермы.

— Погодите. Я в порнухе видел... — он достал из кармана дешёвую бритву-станок и кусок хозяйственного мыла. — Побрить её налысо. Полностью. Чтобы можно было хуями по голове тыкать, как по лысой жопе.

Аня лежала на нарах, ноги всё ещё раздвинуты, из неё медленно текло. Она только тихо кивнула. Гена, сидя на полу в луже, сразу подхватил:

— Да... побрейте мою Аньку... она будет ещё красивее... лысая старая плоскаяТыкалка...

Её усадили на край нары. Двое держали за руки, третий намыливал голову густо, до пены. Станок шёл жёстко, почти насухую. Волосы падали на плечи, на плоскую грудь, на грязный пол. Через пять минут Аня сидела полностью лысая — гладкая, блестящая от мыла и спермы голова, уши торчат, лицо кажется ещё старше и беспомощнее.

Высокий сразу схватил её за уши, притянул голову к своему члену и начал тыкать головкой прямо в макушку, в виски, по лбу, оставляя мокрые следы.

— Вот так... лысая шлюшья башка... — он прижал член сильнее, скользя по гладкой коже. Остальные тоже подошли, начали водить своими хуями по её лысине, шлёпать, оставлять капли.

Потом тот же узбек достал уже совсем рваные, тяжёлые от спермы и грязи телесные панталоны Ани.

— А теперь это. Засунем ей в очко глубоко. Прямо в кишку. А потом пусть выкакает при всех.

Аню перевернули на живот, раздвинули ягодицы. Высокий скрутил панталоны в плотный длинный жгут, плюнул на них несколько раз и начал медленно вталкивать в её растянутый анус. Аня глухо застонала, но сама прогнулась, помогая. Ткань исчезала сантиметр за сантиметром, пока снаружи не остался только маленький хвостик.

— Теперь встань на корточки, — приказал он. — И высри из себя свои ебливые панталоны. Смотри нам в глаза. Улыбайся. И обзывай себя.

Аня медленно слезла с нар. Коленки дрожали. Она присела на корточки посреди вагончика, лысая голова блестела, ноги широко расставлены. Сначала ей было стыдно — щёки даже под слоем засохшей спермы порозовели, глаза моргнули. Но она посмотрела на всех по очереди, глупо, преданно улыбнулась и тихо, хрипло начала:

— Я... я Анька-Тыкалка... старая лысая дворовой блядь... сейчас выкакаю свои панталоны перед вами... потому что я шлюха... опущенная пидораска...

Она натужилась. Живот напрягся, анус раскрылся, и медленно, с мокрым звуком, из неё начал выползать грязный скрученный жгут. Ткань выходила сантиметр за сантиметром, тёмная, скользкая, пахнущая. Аня не отводила глаз, продолжала улыбаться той самой глупой, собачьей улыбкой и повторять:

— Смотрите... Тыкалка какает свои трусы... старая ебливая Тыкалка... можете потом этими трусами мне рот затыкать... или мужу на морду натягивать...

Когда последний край выскользнул и упал на пол тяжёлым мокрым комом, Аня всё ещё сидела на корточках, лысая, улыбающаяся, с открытым анусом, из которого медленно тянулась нитка слизи перепачканная с говном тёти Ани.

Высокий кивнул, довольный:

— Хорошая жена. Теперь напоим её. Хочу видеть, как она пьяная смотрит. Как собачка.

Достали оставшуюся водку. Ане зажали нос и начали заливать прямо в рот, не давая сплюнуть. Она глотала, давилась, но пила. Через полбутылки глаза у неё уже плавали, улыбка стала совсем дурацкой и преданной. Она сидела на полу, лысая голова качалась, и смотрела на каждого, кто подходил, именно так — как верная собака, готовая на что угодно.

— Ещё... — шептала она пьяно. — Тыкайте в лысую голову... в рот... в дырки... я ваша Анька... пьяная Тыкалка...Гена рядом только кивал и подставлял свою жопу и рот, пока ночная смена продо

Узбеки ржали во весь голос, глядя, как лысая пьяная Аня сидит на корточках с глупой собачьей улыбкой, а Гена ползает рядом и лижет всё, что с неё стекает.

— Тридцать пять лет вместе! — хохотал высокий. — Любят друг друга! Смотрите, какая преданная кишкоёбка нашлась!

Двое самых крупных подошли к ней. Один лёг на спину, второй помог Ане залезть сверху на четвереньки. Ей раздвинули ягодицы так широко, что анус совсем раскрылся — тёмный, растянутый, всё ещё блестящий от слизи.

— Сейчас сразу две руки, — сказал один. — По локоть. Посмотрим, как глубоко в кишку полезет.

Аня только пьяно кивнула и сама прогнулась сильнее. Первый узбек сжал пальцы и медленно начал вталкивать кулак. Анус сопротивлялся секунду, потом принял. Кулак исчез, потом запястье, потом предплечье до самого локтя. Аня глухо застонала, живот напрягся. Второй тут же плюнул и начал вводить свою руку рядом. Сначала было туго, но пьяное тело Ани уже не сопротивлялось. Второй кулак тоже вошёл, и оба предплечья по локоть исчезли внутри неё.

Через её худой, плоский животик было отчётливо видно, как двигаются руки — бугры костяшек, очертания пальцев, как они шевелятся глубоко в кишке. Узбеки тыкали пальцами снаружи по этим выпуклостям и ржали:

— Смотрите! Руки внутри Аньки! Прямо кишками щупают!

Аня смотрела на них мутными глазами, глупо улыбалась и хрипло, преданно повторяла то, что ей велели:

— Я... я Анька-кишкоёбка... старая лысая кишкоёбка... можно руки в кишку... можно хуи в кишку... я кишкоёбка...

Каждый раз, когда она произносила это слово, её тело мелко дрожало, из пизды выплёскивалась прозрачная струя — она реально кончала от собственного унижения. Гена подползал ближе, лизал место, где руки входили в жену, и тоже шептал:

— Да... моя жена — кишкоёбка... Анька-кишкоёбка... ебите её кишку... я люблю свою кишкоёбку...

Узбеки шевелили руками внутри, раздвигали пальцы, толкали глубже. Живот Ани ходуном ходил, сквозь тонкую кожу всё было видно. Кто-то кончил ей прямо на лысую голову, кто-то в открытый рот. Она продолжала улыбаться и повторять:

— Кишкоёбка... я кишкоёбка... вафлёрша, пидораска и кишкоёбка... всё сразу...

Когда руки наконец медленно вытащили — обе сразу, с мокрым звуком — из растянутого ануса вылилась целая лужа слизи и остатков говна. Аня всё ещё стояла на четвереньках, дышала хрипло и, глядя прямо в глаза самому крупному, пьяно и счастливо прошептала:

— Ещё... можете ещё раз... глубже... я же ваша Анька-кишкоёбка...

Узбеки быстро скинулись и отправили двоих в ближайший круглосуточный магазин. Те вернулись с пакетом: новые длинные телесные панталоны — точно такие же, как любила Аня, только чистые — и тонкую майку такого же цвета.

— Одевайся, кишкоёбка, — сказали они. — Сейчас поедем на трассу. Будем тебя там продавать. По пятьсот рублей за хуй. Или за две руки в кишку -тысяча

Аня, всё ещё пьяная и лысая, послушно натянула новые панталоны. Они сразу обтянули её худые бёдра и маленькую жопу. Сверху накинули старый халат. Гена шёл рядом голый, только в тапках — его одежду давно порвали и выбросили.

До трассы добрались на двух грязных «Газелях». Остановились у старого деревянного уличного туалета — покосившейся будки с дыркой в полу, вокруг которой было всё, что обычно бывает в таких местах: куски говна, использованные гандоны, обрывки бумаги, лужи мочи.

— Стой, — сказал высокий. — Перед работой развлечёмся. Залезай внутрь. На корточки. И вылизывай пол вокруг дырки. Всё. Говно, гандоны, что найдёшь — в рот и глотай. А мы пока будем тебя сзади ебать.

Аня сначала замерла. Даже через пьяную дурь по лицу пробежала тень отвращения. Она посмотрела на Гену. Тот только кивнул и тихо сказал:

— Давай, Аньк... ты же наша кишкоёбка... сделай им приятно...

Она медленно зашла в будку, присела на корточки прямо над дыркой, опустилась ещё ниже и осторожно коснулась языком грязного пола. Запах ударил в голову. Она закрыла глаза, провела языком шире, подцепила что-то тёмное и вязкое, задвинула в рот и сглотнула. Потом ещё. И ещё.

Сзади уже встали двое. Панталоны стянули до колен, плюнули и одновременно начали входить — один в пизду, второй в анус. Аня глухо застонала прямо в пол, но не отстранилась. Наоборот, прогнулась сильнее, подставляясь, и продолжала лизать.

Сначала ей было по-настоящему противно. Чужое говно, чужие гандоны, вкус и запах. Но чем глубже входили члены, чем жёстче трахали, тем сильнее что-то переключалось внутри. Она начала двигаться навстречу, сама насаживаться, а язык уже жадно собирал всё, что было на полу. Глотала, давилась, но продолжала. И вдруг её тело затряслось — настоящий, сильный оргазм, сильнее, чем когда-либо за все эти часы. Она кончала, уткнувшись лицом в грязь, с двумя хуями в дырках, и тихо, счастливо стонала.

Когда первые двое кончили ей внутрь, подошли следующие. Снова двое сразу. Аня уже не останавливалась — лизала, глотала, улыбалась той самой глупой, преданной улыбкой. Лысая голова блестела от свежей спермы, которую ей шлёпали на макушку и на лицо. Рот и щёки были перемазаны тёмным и белым.

Гена стоял снаружи на коленях и смотрел, иногда подходя ближе, чтобы лизнуть ей жопу между заменами или поймать ртом то, что вытекало.

— Смотрите, какая довольная, — ржали узбеки. — Старая кишкоёбка в своём любимом туалете. Сейчас ещё и продавать будем.

Аня, когда ей на минуту дали передышку, подняла лысую голову, посмотрела на всех мутными, счастливыми глазами и хрипло, почти нежно сказала:

— Я Анька-кишкоёбка... лысая дворовой шлюха... могу лизать говно... могу принимать по два в очко... продавайте меня... я хочу...

Она снова опустила лицо к полу и продолжила вылизывать, пока сзади в неё уже входили следующие двое.

Мимо на старых «Жигулях» медленно проехали соседи с их же дома — супруги Петровы с четвёртого подъезда и ещё двое мужиков, которые жили этажом ниже. Они сначала просто обернулись, потом резко затормозили на обочине.

Двери распахнулись. Петрова, женщина лет пятидесяти, выскочила первая и заорала:

— Анька?! Гена?! Вы что, охуели совсем?!

За ней вышли мужчины. Они увидели всё сразу: лысую Аню на корточках в деревянном сортире, лицо и рот в говне и сперме, новые телесные панталоны спущены до колен, двое узбеков до сих пор трахают её одновременно в обе дырки, а Гена голый стоит на коленях рядом и лижет ей жопу между толчками.

Петрова схватилась за голову:

— Такие скромные всегда были... тридцать пять лет вместе... а на деле — ебливые старые опущенные шалавы! Таких больше и нет! Только вы, ебливая семейка

Мужики-соседи тоже не сдержались. Один сплюнул:

— Смотрите на них... лысая кишкоёбка и её муж-подстилка. Всю жизнь притворялись нормальными, а сами вот оно что...

Аня подняла лысую голову, посмотрела на соседей мутными пьяными глазами и вдруг глупо, преданно улыбнулась. Изо рта у неё тянулась нитка слизи и чего-то тёмного, на лбу висел чей-то использованный грязный гандон со спермой. Она хрипло, почти счастливо произнесла:

— Да... мы ебливая семейка... я Анька-кишкоёбка... старая дворовой шлюха... а Гена мой муж-пидораска... можете тоже... если хотите...

Гена тут же подполз ближе к соседям на коленях, поднял лицо и тихо сказал:

— Правда... мы такие... тридцать пять лет любили друг друга и вот до чего дошли... хотите — ебите мою жену... хотите — меня... мы теперь для всех...

Узбеки даже не остановились. Один из них, продолжая глубоко вгонять член в Анин анус, обернулся и ухмыльнулся:

— Подходите, соседи. Не стесняйтесь. Она сегодня общая. И он тоже. Особенно если ещё водки принесёте.

Аня снова опустила лысую голову к грязному полу, провела языком по свежему следу и, глядя на соседей снизу вверх, пьяно и довольно повторила:

— Ебливая семейка... только мы такие... подходите... тыкайте... я же кишкоёбка...

Гена кивнул рядом, облизывая губы:

— Подходите... мы вас не подведём... старые опущенные шалавы к вашим услугам...

Мужики-соседи быстро скинули штаны и подошли вплотную. Двое самых крепких схватили Аню за худые бёдра, стянули панталоны совсем и одновременно втиснулись в её уже полностью разбитое, склизкое очко. Анус принял оба члена почти без сопротивления — только мокрый звук и тихий хриплый стон.

В этот же момент узбеки обступили её голову. Двое сразу сунули члены в грязный, вонючий от говна рот — один до горла, второй рядом, растягивая губы до предела. Аня давилась, глаза слезились, но не отстранялась. Ещё двое встали по бокам и начали тыкать головками прямо в её уши, оставляя мокрые следы на лысой коже. А последние двое зажали ей голову и принялись втискивать члены в ноздри — сначала по очереди, потом одновременно, насколько позволяла узкая дырочка.

— Анька, — хрипел один из них, трахая её в нос, — вот в нос точно ещё никто никого не ебал. Ты будешь первая. Говори нам — кто ты?

Аня попыталась ответить, но рот был забит двумя членами, из носа текли слюни и сперма, уши шлёпали чужие хуи. Она всё равно выдавила сквозь хрип и давку, глядя вверх мутными, преданными глазами:

— Я... ггхх... Анька-кишкоёбка... лысая... дворовой... шлюха... ебливая семейка... носоёбка... ушная дырка... всё... для вас...

Каждый раз, когда она что-то выговаривала, мужики сильнее вбивались ей в очко, а узбеки глубже пихали в рот и в нос. Гена ползал между ног всех, лизал яйца, ловил капли, иногда подставлял свой рот, когда кто-то вынимал член из жены, чтобы тот не простаивал.

Соседка Петрова стояла в стороне, прикрыв рот рукой, но уже не ругалась — только тяжело дышала, глядя, как лысая Аня принимает сразу восемь членов: два в жопу, два в рот, два в уши, два в нос.

Один из соседей, продолжая трахать её анус, наклонился и громко спросил:

— Я Анька-кишкоёбка... носоёбка... ушная шлюха... старая ебливая семейка... ебите меня везде... я первая... кому в нос...

И снова члены заполнили все дырки. Лысая голова Ани блестела от спермы, лицо было сплошным мокрым месивом из говна, слюней и семени, а из разбитого очка между двумя хуями постоянно вытекало. Она продолжала тихо стонать и повторять одно и то же, пока её трахали со всех сторон.

Узбеки и соседи наконец отпустили их ближе к вечеру.

Аня медленно поднялась — лысая, вся в засохшей сперме, говне и синяках. Новые телесные панталоны она натянула обратно, хотя они уже были рваные и пропитанные. Халат накинула прямо на голое тело. Гена помог ей встать, сам едва держась на ногах. Оба дрожали, но глаза у них светились странным, усталым счастьем.

Они обнялись прямо там, у деревянного сортира. Аня ткнулась лысой головой Гену в плечо, он поцеловал её грязный лоб и тихо прошептал:

— Люблю тебя, моя Анька-кишкоёбка...

— И я тебя, — хрипло ответила она. — Мой хороший подстилка...

Высокий узбек кивнул им напоследок:

— Идите домой. Но слушайте внимательно. Гена, купи жене завтра побольше таких же панталон — длинных, телесных. И майки такого же цвета, тонкие, чтобы всё просвечивало. С завтрашнего дня Анька выходит на улицу только так. Без халата, без ничего лишнего. Чтобы все видели, какая она теперь.

Один из соседей добавил, уже натягивая штаны:

— И не прячьтесь. Мы знаем, где живёте. Завтра продолжим. Будем ебать и чморить вас дальше. Может, снова на трассу, может, в подвал дома, может, опять к узбекам в вагончик. Как скажем — так и будет.

Аня только глупо, преданно улыбнулась лысым лицом и кивнула:

— Хорошо... я буду в панталонах и майке... Анька-кишкоёбка готова...

Гена обнял жену за плечи, и они медленно поплелись вдоль трассы к городу. Шли рядом, иногда останавливались, целовались — грязными, пахнущими туалетом ртами, но нежно, как люди, которые прожили вместе тридцать пять лет и только сегодня по-настоящему поняли, насколько сильно любят друг друга именно такими.

В квартире Аня сразу легла на диван, подтянув ноги. Гена принёс тазик с тёплой водой и начал осторожно обтирать её лысую голову, лицо, тело. Потом лёг рядом, прижал её к себе и тихо сказал:

— Завтра куплю панталоны. Много. И майки. Будешь ходить только в них. Как они велели.

Аня повернулась к нему, посмотрела мутными, но счастливыми глазами и прошептала:

— А потом они снова придут... и будут нас ебать и чморить... правда?

— Правда, — ответил Гена и поцеловал её в лысый висок. — И мы будем рады.

За окном уже темнело. На четвёртом этаже в квартире пахло сексом, говном и чем-то странно уютным. Двое старых, полностью опущенных людей лежали в обнимку и впервые за долгое время чувствовали себя по-настоящему счастливыми... Если хотите продолжение-пишите...