Глава 1. Виски и зуд

Я не люблю мужчин. Я не ненавижу их — это было бы слишком щедро. Я их презираю. Как презирают таракана, который ползёт по кухонному столу: он ни в чём не виноват, но его нужно раздавить, потому что он оскверняет пространство.

Меня зовут Ева Ветрова. Но в городе, в байкерских кругах, в узком мире лакокрасочных покрытий и выхлопных труб меня знают как Рокси. Мне тридцать четыре. У меня сеть магазинов «Red Ride» в четырёх городах, собственный гараж, где я собираю кастомные мотоциклы на заказ, и квартира в сто двадцать квадратов с видом на реку. У меня «Рэнглер» для плохой погоды, «Дукати» для хорошей и «Фэт Бой» для настроения. У меня кожаные куртки на все случаи — от потёртых косух с бахромой до строгих, в которых я хожу на переговоры с поставщиками из Милана. У меня есть секретарша Лиза, которая знает, когда я хочу кофе, а когда — чтобы меня не трогали. У меня есть несколько женщин из числа постоянных покупательниц: я звоню им, когда хочется нежности, и они приезжают без вопросов. У меня есть всё. Кроме одной вещи.

Я не могу перестать быть той семилетней девочкой в подвале.

В баре «Железный Крест» сегодня мало народу. Вторник, дождь, никому не хочется выходить из дома. Бармен Саша молча ставит передо мной стакан. «Джеймисон», три пальца, ни льда, ни содовой. Я пью маленькими глотками, смакуя. В зеркале за стойкой отражается женщина с тёмными волосами, собранными в высокий хвост, с бледным лицом и глазами, которые слишком много видели, чтобы быть добрыми. На мне чёрная майка, косуха с заклёпками и кожаные штаны, потёртые на коленях. Я не пытаюсь выглядеть сексуально. Я пытаюсь выглядеть так, чтобы ко мне не лезли.

Это не работает.

Он подсаживается, когда я допиваю второй стакан. Молодой, лет двадцати восьми, в сером пиджаке, который стоит больше, чем мой первый мотоцикл. Гладкое лицо, ухоженные руки, уверенность мужчины, никогда не получавшего отказа. Я знаю этот тип. Я их коллекционирую. Он заказывает два «Олд Фэшн», хотя я не просила, и ставит один передо мной.

— Девушка в коже и с таким взглядом, — говорит он, улыбаясь. — Либо байкерша, либо писательница, которая пишет про байкеров. Ты кто?

— Я та, кто не разговаривает с незнакомцами, — говорю я, но бокал беру.

— Меня зовут Артём. — Он протягивает руку. Я не беру. Он не смущается. Он подсаживается ближе, так, что его колено касается моего бедра. — Не хочешь знакомиться — не надо. Может, просто выпьем и поедем ко мне? У меня вилла на Рублёвке, вид на реку, джакузи на террасе. Скучно не будет.

Он кладёт руку мне на плечо. Я чувствую его пальцы сквозь кожу куртки. Он сжимает. Потом наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Он хочет поцеловать меня в шею. Нагло, по-хозяйски, как будто я уже согласилась.

Я уже собираюсь оттолкнуть его. Моя рука поднимается, чтобы сбросить его ладонь. И в этот момент в голове щёлкает. Тот самый звук. Как будто кто-то повернул тумблер. Мир становится резче, цвета — ярче, и я чувствую, как во мне поднимается что-то тёплое, тёмное, знакомое. Я уже не в баре. Я в Красной комнате.

— У меня есть лучше, — говорю я, и голос становится ниже на полтона. — У меня есть место в лесу. Пятьдесят километров отсюда. Костровище, старый прицеп, полная тишина. И у меня есть кожаные ремни в багажнике. Ты любишь кожаные ремни, Артём?

Его глаза расширяются. Он думает, что это секс. Он думает, что сейчас будет игра в «плохую девочку». Он не понимает, что игры закончились.

— Люблю, — говорит он и допивает свой бокал.

Глава 2. Пятьдесят километров

Мы выходим под дождь. Он ведёт меня к своему «БМВ» — чёрному, блестящему, как гроб. Я сажусь на пассажирское сиденье, и когда он захлопывает дверь, я кладу руку ему на бедро. Он улыбается. Я улыбаюсь. Он думает, что победил.

Дорога занимает час. Артём говорит без остановки: о работе, о машине, о том, как он любит «диких девушек», о том, что все бабы одинаковые, пока не встретишь ту, которая умеет удивлять. Я слушаю и киваю. Я смотрю на его руки на руле. Длинные пальцы, чистые ногти. Когда-то в подвале были другие руки. Грязные, с обломанными ногтями и запахом машинного масла. Тот человек тоже говорил без остановки. Он говорил: «Ты моя куколка. Ты моя Красная Шапочка. Ты никому не расскажешь, потому что никто не поверит». Мне было семь. Я верила. Теперь мне тридцать четыре. Я не верю никому.

На светофоре он оборачивается ко мне. Его рука ложится мне на бедро, потом поднимается выше, к талии, потом ещё выше. Он нагло, по-хозяйски сжимает мою грудь через майку. Я не двигаюсь. Он расстёгивает молнию на куртке, запускает руку под майку, находит сосок. Сжимает. Я не издаю ни звука.

— Ты такая горячая, — говорит он. — Я знал, что ты горячая.

Он лезет дальше. Его пальцы скользят под резинку моих кожаных штанов, под трусики. Он находит меня там, тёплую и влажную — не от него, а от собственного гнева, который всегда возбуждает меня сильнее любой ласки. Он стонет от удовольствия, когда чувствует, какая я. Он думает, что это он меня завёл.

— Вот видишь, — говорит он. — А ты говорила, что не знакомишься.

Я позволяю ему трогать меня ещё минуту. Две. Я смотрю на его лицо, на то, как он тяжело дышит, как его пальцы работают всё быстрее. Потом я убираю его руку. Медленно, но твёрдо.

— Не сейчас, — говорю я. — Сначала приедем.

Он смеётся, но убирает руку. Он думает, что это игра. Он думает, что я дразню. Он не понимает, что я уже приговорила его. Я просто жду, когда приедем.

Глава 3. Прицеп

Грунтовка. Фары выхватывают из темноты мокрые ели и кусты. Артём замедляется.

— А тут точно есть где переночевать? — спрашивает он, и в голосе впервые появляется неуверенность.

— Там есть прицеп, — говорю я. — И там есть я. Разве этого мало?

Он смеётся, но уже не так уверенно. Я показываю рукой: приехали. Старая турбаза «Заря» — три развалившихся домика, покосившийся навес, ржавый «Москвич» без колёс. Дождь стучит по крыше машины. Артём глушит мотор.

— Ты серьёзно? — говорит он. — Тут же... это же заброшка.

— Это моё место, — говорю я. — Я его купила. Два года назад. За наличные. Никто сюда не приезжает. Никто не слышит, что здесь происходит.

Я вижу, как он сглатывает. Он уже не так рад. Но он мужчина. Он не может признаться, что боится.

В прицепе пахнет сыростью и старым деревом. Я зажигаю керосиновую лампу. Свет жёлтый, дрожащий, как на фотографии из учебника криминалистики. В углу стоит старый матрас, накрытый брезентом. На стене висят карабины — настоящие, альпинистские, с кольцами. Артём смотрит на них и нервно смеётся.

— Ты занимаешься скалолазанием? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я. — Это для другого.

Он поворачивается ко мне, хочет что-то сказать, и в этот момент я бью. Резко, коротко, основанием ладони в челюсть. Он не успевает даже вскрикнуть. Глаза закатываются, колени подгибаются, и он оседает на пол, как мешок с картошкой. Я стою над ним, смотрю, как он лежит на грязном полу, и чувствую, как во мне поднимается что-то тёплое. Власть. Настоящая, а не та, которую мне продают в барах за коктейль.

Я беру стропу. Оранжевую, полупрозрачную, ту, которой стягивают грузы на фурах. Она выдерживает три тонны. Я переворачиваю его на спину. Завожу руки за голову и привязываю запястья к карабину на стене. Потом беру вторую стропу и привязываю ноги — лодыжки к другому карабину, вбитому в пол. Он лежит растянутый, как звезда, беспомощный, как жук, которого перевернули на панцирь. Я проверяю узлы. Дёргаю. Держит. Я знаю, что держит. Я проверяла. На себе.

Он приходит в себя через минуту. Сначала стонет, потом открывает глаза, потом дёргается. Стропа не даёт. Он смотрит на меня снизу вверх.

— Ты что, сумасшедшая? — говорит он. — Отпусти!

— Отпущу, — говорю я. — Когда закончим.

Я сажусь рядом с ним на колени. Я не достаю нож. Пока не нужен. Я расстёгиваю его ремень, расстёгиваю брюки, стягиваю их вместе с боксерами. Он пытается свести ноги, но стропа на лодыжках не даёт. Его член лежит на животе — и он не стоит. Он жалкий, сморщенный, съёжившийся от страха. Это меня злит. Я хочу, чтобы он был возбуждён. Я хочу, чтобы он хотел меня, а потом понял, что не получит. Но он не хочет. Он боится.

— Ты думал, что будет секс? — спрашиваю я. — Ты думал, что я буду тебя хотеть?

Я беру его член в руку. Он холодный и мягкий. Я сжимаю. Он вскрикивает.

— Больно? — спрашиваю я. — Это только начало.

Глава 4. Пять раз

Я начинаю медленно. Я беру его член в руку и начинаю водить вверх-вниз. Сухо, без смазки. Он морщится. Я вижу, как он пытается отстраниться, но стропа не даёт. Я работаю рукой, и постепенно, против его воли, член начинает набухать. Тело предаёт его. Он этого не хочет, но тело хочет.

— Вот видишь, — говорю я. — Ты меня хочешь.

— Нет, — говорит он. — Нет.

— Хочешь.

Я работаю быстрее. Я вижу, как его дыхание учащается, как он начинает двигать бёдрами навстречу. Он уже не сопротивляется. Он хочет кончить. Он думает, что я дам ему кончить.

И тогда я останавливаюсь. Убираю руку. И сжимаю его яйца. Резко, сильно, так, что он вскрикивает и дёргается, насколько позволяет стропа.

— А-а-а! — орёт он. — Больно!

— Знаю, — говорю я. — В этом и смысл.

Я отпускаю. Жду, пока он перестанет дёргаться. Потом снова беру его член. Снова вожу рукой. Снова довожу до края. Он стонет, он умоляет:

— Пожалуйста... пожалуйста, дай мне кончить...

— Скажи «пожалуйста, госпожа».

Он молчит. Я сжимаю его яйца снова. Сильнее. Он кричит.

— Пожалуйста, госпожа! — орёт он. — Пожалуйста, госпожа, дай мне кончить!

Я улыбаюсь. И снова останавливаюсь. И снова сжимаю. Он плачет. Настоящими слезами. Они текут по его щекам, капают на брезент.

Я достаю телефон. Включаю камеру. Направляю на его лицо.

— Скажи это ещё раз, — говорю я. — В камеру.

— Что? — Он всхлипывает.

— Скажи «пожалуйста, госпожа, дай мне кончить». В камеру. Чтобы я могла пересматривать.

Он колеблется. Я сжимаю его яйца. Он кричит.

— Пожалуйста, госпожа! — орёт он в камеру. — Пожалуйста, дай мне кончить! Пожалуйста!

Я снимаю. Я снимаю его лицо, его слёзы, его раскрасневшуюся кожу, его член, который всё ещё стоит, несмотря ни на что. Я снимаю, как он умоляет. Как он плачет. Как он называет меня госпожой.

Я довожу его до края в четвёртый раз. Он уже не говорит. Он хрипит. Он весь мокрый от пота и слёз. Его тело содрогается. Он хочет кончить больше всего на свете. И я снова останавливаюсь. И снова сжимаю его яйца. Он кричит так, что срывает голос.

— Пожалуйста... — хрипит он. — Я больше не могу...

— Можешь, — говорю я. — Ты можешь всё, что я скажу.

Я довожу его до края в пятый раз. Он уже не стонет. Он просто дрожит. Я вижу, как его член пульсирует, как он готов взорваться. И тогда я останавливаюсь. Убираю руку. И бью по яйцам. Сильно. Так, что он сворачивается в комок, насколько позволяет стропа.

Он кричит. Долго. Пронзительно. Я снимаю это на видео. Потом выключаю камеру. Кладу телефон в карман. Отвязываю его. Сначала ноги, потом руки. Он падает на матрас, сжимается в комок, дрожит.

— Одевайся, — говорю я. — И уходи. Машина открыта. Ключи в замке.

Он не двигается. Я наклоняюсь к нему.

— Если ты пойдёшь в полицию, — говорю я тихо, — я выложу это видео в интернет. Я скажу, что ты привёз меня сюда, чтобы изнасиловать. Я скажу, что ты приставил мне нож к горлу. У меня есть адвокат. У меня есть деньги. У меня есть связи. А у тебя есть только твоя вилла на Рублёвке и твоя репутация. Ты хочешь, чтобы твоя жена узнала, что ты плакал, когда тебя привязали к карабину? Ты хочешь, чтобы твоя мама увидела это видео?

Он мотает головой. Я улыбаюсь.

— Умный мальчик, — говорю я. — А теперь уходи. И больше никогда не подсаживайся к женщинам в барах. Никогда не предлагай им джакузи на террасе. Никогда не думай, что ты — волк. Потому что волки здесь — это мы.

Я ухожу первой. Сажусь в «Рэнглер», завожу мотор, смотрю в зеркало заднего вида. Он всё ещё лежит на матрасе, сжавшись в комок. Я уезжаю. Я не оглядываюсь.