Эпизод третий. Кто ты? Часть первая.

Стук раздался в дверь. Глухой, короткий — три удара. Фрося вынырнула из сна, как из тёмной воды. Глаза открылись рывком, но мир вокруг был мутным, расплывчатым. Она повернула голову — часы на тумбочке мерцали багровым. «16:38». Она вскочила. Тело — тяжёлое, чужое, будто не её. Ноги сами понесли к двери. Испуганно, на цыпочках. Остановилась. Прижалась ладонью к холодной поверхности.

— Кто там? — сонно спросила она. Голос хриплый, чужой.

Пауза. Несколько секунд. Тишина. Потом — голос. Мужской, неуверенный.

— Фрося, это я. Костя. Хотел предложить прогуляться. Если ты не против.

Пауза. И тут же, поспешно:

— Наверное, не вовремя. Тогда я пойду?

Дверной замок щёлкнул. Костя дёрнулся — всем телом, как от неожиданности. В дверном проёме показалась Фрося. Сонная. Волосы растрёпаны, лицо помятое, глаза полуприкрыты. В квартире темно — шторы задёрнуты, только полоска света из кухни.

— Я сутки работала, — сказала она. — Спала. Всё нормально. Зайдёшь? Мне надо привести себя в порядок.

Костя робко кивнул. Просочился в дверь — боком, будто боялся задеть её. Фрося махнула рукой в сторону кухни.

— Иди на кухню. Я мигом. В душ и вернусь.

Она проводила его. Открыла балкон — тёплый южный воздух ворвался в комнату, живой, настоящий. Садись, я сейчас. И ушла. В комнату. Открыла шторы — свет ударил в глаза, резкий, беспощадный. Взяла белую футболку. Чистую, свободную. И пошла в душ.

Платье — в стирку. Быстро, без раздумий. Вода — тёплая, ровная. Она стояла под струями, чувствуя, как сон смывается с кожи. Мылась быстро, без неги. Потом вышла. Вытерлась — плохо, наспех, тело осталось влажным. Накинула футболку. И только у порога остановилась. Блин. Трусы. Она посмотрела на те, рваные, лежавшие на стиральной машинке. Хоть такие. Надо однозначно покупать. Скоро эти дела. Месячные. На эти трусы полагаться уже нельзя. Она натянула их — быстро, не глядя. И пошла на кухню.

Костя обернулся. Услышал шаги. Привет, мягко произнесла Фрося. Привет, кивнул он. Плохо вытертое тело стало местами просвечивать через белую ткань. Влажные пятна. Тонкая ткань. И — чёткое очертание сосков. Костя заметил. Покраснел. Сразу, мгновенно — от шеи к вискам. Отвёл взгляд. Резко. Фрося не обратила внимания.

— Знаешь, — сказала она. — Я так устала. Первый день и сутки. Не пойми меня неправильно, но я бы не отказалась от стопки коньяка. Ты как?

Костя замешкался. Секунду. Две. Потом кивнул.

— А давай.

Фрося поставила бутылку на стол — ту самую, купленную в субботу. Открыла. Достала две стопки. Наливай, задорно произнесла она. А сама потянулась в шкаф — за шоколадкой. Рука вытянулась вверх. Футболка задралась. Оголилась попа — в трусиках. В тех самых. Рваных. Костя заметил. Всё заметил. Резко одёрнулся. И покраснел ещё больше.

Фрося положила шоколадку на стол. Посмотрела на Костю. Он был красный. Как помидор. Нет, даже краснее — как варёный рак, как закат над озером, как сигнал светофора, запрещающий движение. Она прищурилась.

— У тебя всё хорошо? Ты чего такой красный?

И тут же — осмотрела себя. Взгляд скользнул вниз. Мокрая футболка. Белая. Полупрозрачная. Прилипла к телу, как вторая кожа. Соски проступали отчётливо, темнели сквозь влажную ткань. О боже. Фрося почувствовала, как её собственные щёки начинают теплеть.

— Блин. Извини. Не привыкла к гостям.

Она метнулась в комнату. Быстро. Не глядя на Костю. Схватила рубашку — ту самую, домашнюю, фланелевую, серо-голубую. Накинула. Застегнула пару пуговиц — не все, просто чтобы держалась. Вернулась на кухню.

— Так, наверное, лучше.

Сама немного покраснев. Костя сначала кивнул — в знак согласия. Потом мотнул головой — в знак отрицания. И ещё больше покраснел. Фрося смотрела на это — и не могла понять, что происходит. Но решила не спрашивать. Просто подняла стопку.

— Ладно. Тост. За самых неуклюжих гостей. По-соседски.

Она чокнула стопку Кости — стекло звякнуло, коротко, чисто. И выпила. Залпом. Коньяк обжёг горло, растёкся по пищеводу тёплой рекой. Костя не вымолвил ни слова. Выпил. И поморщился — сильно, как будто глотнул уксуса.

— Бери шоколад, — кивнула Фрося.

Он взял. Кусочек. Маленький. Положил в рот. И вроде бы немного отпустило. Плечи чуть опустились, дыхание выровнялось.

Спустя некоторое время Фрося заговорила. Голос — тихий, но не робкий. Просто ровный.

— А знаешь, давай так. Вопрос-ответ. Ты знаешь про мою работу. А я — нет. Так лучше. И узнаем друг друга.

Костя поднял на неё глаза. В них всё ещё плескалась краска, но уже не такая яркая. Он кивнул. Медленно. И это было согласие. Видно было — он очень стеснительный. Да и Фрося не отличалась особой разговорчивостью. Но коньяк — тёплый, обволакивающий — и простое желание завести друга сделали своё дело.

Фрося сама уже налила по стопке. Вопросительно посмотрела на Костю.

— Ну и где ты работаешь?

Костя собрался с мыслями. Быстро, но как-то суетливо — будто боялся, что она перебьёт.

— Ну, я это... инструктор по водному спуску. На лодках по горным речкам. Знаешь, наверное?

Фрося внимательно выслушала. Не перебивая. Голос — тихий, ровный.

— Слышала. Но ни разу не видела.

— Давай, за работу.

Стопки снова звякнули. Стекло о стекло — коротко, чисто. Выпили. Закусили. Шоколад таял на языке, сладкий, густой. Коньяк растекался по венам тёплой рекой.

— Фрося, а сколько тебе лет? — спросил Костя. Уже смелее. Голос окреп.

— Двадцать два. А тебе?

— Двадцать пять.

Пауза. Не долгая, но ощутимая. Фрося смотрела в стопку. Потом подняла глаза.

— А можно нескромный вопрос?

Костя кивнул. Медленно. Но без напряжения. Расслабленно.

— Давай.

Фрося чуть помедлила. Подбирала слова. Не хотела показаться наглой. Но и молчать не хотела.

— Не хочу показаться наглой... Почему ты живёшь с бабушкой? Такой парень. Взрослый уже. Наверное, должна же быть девушка?

Костя немного погрустнел. Задумался. Взгляд ушёл в сторону — на окно, за которым темнело небо. Фрося тут же пожалела.

— Прости. Что-то личное. Я не хотела.

— Ничего, — буркнул Костя. — Всё хорошо.

Он помолчал. Потом потянулся к бутылке. Налил по стопке. Себе и ей. Ровно, не пролив ни капли.

— Это не один вопрос, — сказал он. — Но я отвечу.

Он выдохнул. И начал. Голос — глухой, будто изнутри.

— Родителей я потерял четыре года назад. Ещё в институте был. — Пауза. — Так и не закончил. Переехал сюда. Учился на спасателя, но не судьба. Зато навыки пригодились. Устроился в тур центр инструктором.

Он слегка улыбнулся. Уголком губ. Криво. Но искренне.

— Платят хорошо. Да и нравится мне. Девушки нет. Была. Там. В той жизни. Тут как-то не сложилось. Да и бабушка со своими старыми правилами. Как-то так. Если вкратце.

Он выпил стопку. Залпом. Не поморщился. Фросе стало неудобно. От своего вопроса. От его ответа. От того, что заставила его вспомнить. Она тоже выпила. Молча.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я тоже родителей потеряла. Только мне три года было. Тебе явно тяжелее пришлось.

Пауза. Она смотрела в стол. На шоколадку. На стопку. На свои руки.

— Тоже жила с бабушкой. Потом она умерла. И меня отправили в приют. Для девочек. Потом колледж. И вот я здесь. Администратор в отеле «Горная Жемчужина».

Костя посмотрел на неё. Долго. Не отводя глаз. Потом взял бутылку. Налил ещё по стопке. Себе и ей. Молча. Они выпили. Тоже молча. И наступила пауза. Тишина. Густая, тёплая, живая.

Куришь? — нарушила тишину Фрося. Голос прозвучал мягко, почти лениво.

— Нет, — ответил Костя.

— А я вот курю. Когда сильно переживаю. Но сейчас — обратное. Как это сказать... Кость. Ммм. Сегодня я за долгие годы счастлива.

Она помолчала. Потом кивнула на лежачую пачку сигарет на столе.

— Не возражаешь?

Он покачал головой. Молча.

— Жарко, — промурлыкала Фрося.

Она сняла рубашку — легко, не думая. Повернулась к Косте спиной. Скинула футболку — через голову, быстрым движением. Спина — бледная, гладкая, с ложбинкой вдоль позвоночника. Плечи чуть вздрогнули от прохлады. Она снова накинула рубашку. Застегнула на одну пуговицу — нижнюю. Прикурила. Вдохнула. Дым поплыл к открытому балконy, растворяясь в тёплом воздухе.

Костя смотрел. Как заворожённый. Не отводил глаз. Не мог. Просто смотрел — на её затылок, на шею, на то, как ткань рубашки прилегает к телу, обрисовывая лопатки, изгиб талии. Фрося обернулась. Поймала его взгляд. И улыбнулась — чуть заметно, уголками губ.

— Кость, я... Я, в общем, я хочу тебе сделать предложение.

Костя округлил глаза. Приоткрыл рот. Медленно кивнул. Готовый слушать. Готовый ко всему.

— Ты будешь моим другом? — сказала она. Вдохнула тягу. Выдохнула дым.

Костя не успел ответить. Она продолжила — быстро, будто боялась, что слова вылетят и растворятся.

— Но не так. Не просто друг и всё. Настоящим. Тем, кому можно доверить себя полностью. Понимаешь, есть теория, мол, противоположности притягиваются. Но я склонна верить в другое. Люди — не магниты. И скорее наоборот. Люди с одинаковым прошлым рано или поздно сталкиваются в этом мире. Их тянет друг к другу. Как невидимая нить. Вот возьми нас. Какая вероятность, что мы могли встретиться? Да почти никакой. Думал ли ты вчера, что вот так сегодня ты будешь сидеть — можно сказать, у незнакомки, полуголой, — хихикнула она, — и пить с ней? Рассказывать ей, что ты потерял родителей? Сомневаюсь. Но вот смотри. Вот мы. Я и ты.

Она выдержала паузу. Долгую. Смотрела на него. Прямо. Не отводя глаз.

— Ну что, Константин? Подумай. Не торопись. Готов ты стать опорой? Поддержкой? Ну и соответственно всё это получить взамен? Не торопись.

Костя помолчал. Подумал. Взгляд — серьёзный, сосредоточенный. Он налил ещё по стопке.

— У меня нет таких друзей, — сказал он тихо. — Да наверное и не было.

Он поднял стопку.

— Фрось. Я думаю, я смогу быть таким человеком. Для тебя. И для себя.

— Погоди, — кивнула Фрося.

Она встала. Пошла в комнату. Вернулась с иголкой — маленькой, тонкой, блестящей. Костя чуть поёжился. Фрося проколола свой безымянный палец. Быстро, без колебаний. Выступила капля крови — алая, яркая. Она протянула иголку ему.

— Делай. И не задавай вопросов.

Костя взял иголку. Посмотрел на неё. Потом на Фросю. И — проколол. Молча. Не отводя от неё глаз. Кровь выступила — такая же алая. Фрося окунула свой палец в его стопку. Помешала. Костя, глядя на неё, сделал то же самое — свою кровь в её стопку. Помешал.

— За дружбу, — сказала Фрося. — И пусть она будет настоящей.

— За верность! — поддержал Костя.

Они выпили. Залпом. Не поморщившись. Коньяк с кровью — солоноватый, тёплый, живой. Фрося закурила ещё одну сигарету. Помолчали. Тишина — густая, но не давящая. Своя.

Фрося расслабилась на спинке стула. Потянулась — руки вверх, спина выгнулась. Пуговица расстегнулась. Рубашка сползла с одного плеча. Грудь оголилась — на секунду, на две. Бледная кожа, розовые соски, твёрдые от прохлады. Фрося поправилась — быстро, привычно. Но пуговицы уже не застёгивала. Просто сидела так. Рубашка распахнута. Тело — открытое. Свободное.

— Друзья, — тихо прошептала она.

— Друзья, — подхватил он.

Не успел Костя открыть рот, как зазвонил его телефон. Резко, настойчиво — трель прорезала тишину кухни. Костя взглянул на экран. Поморщился.

— Блин. Бабушка.

Он поднял трубку и отошёл в сторону — на пару шагов, к балкону. Фрося слышала голос старухи. Скрипучий, недовольный. Слова — как горошины, сыпались быстро, без пауз. «Где шляешься», «поздно», «я тут волнуюсь», «опять с кем-то», «шлёндраешь». Костя молчал. Слушал. Только плечи напряглись — каменные, тяжёлые.

Спустя минуты две он сказал громче прежнего:

— Хватит. Скоро.

И повесил трубку. Резко. Повернулся к Фросе. Посмотрел на неё — прямо, не отводя глаз. Она смотрела в ответ. Спокойно. Без осуждения.

— Пора?

Он кивнул. Молча.

— Кость, дай мне свой номер. На вот, телефон. Сохрани сам. Назови себя сам.

Она улыбнулась — легко, чуть игриво. Протянула ему свой мобильный. Он взял. Пальцы коснулись экрана — неуверенно, но быстро. Набрал номер. Сохранил. Назвал себя — просто «Костя». Потом протянул телефон ей. Фрося взяла его мобильный. Тёплый от его руки. Набрала свой номер. Сохранила. Назвала себя — «Фрося». Обменялись. Мгновение — и телефоны вернулись к владельцам.

Спустя мгновение они уже стояли у входной двери. Костя открыл дверь. Вышел на площадку. И тут Фрося потянула его за руку. Он повернулся. Глаза невольно уставились на обнажённое тело под рубашкой — распахнутая ткань, бледная кожа, тени в ложбинках. Он медленно поднял глаза. Посмотрел на неё. Прямо. Долго.

Фрося нежно прижалась. Поцеловала его в губы. Быстро. Но искренне. Губы — тёплые, чуть солёные от коньяка. Мгновение — и она отстранилась.

— Пока, — сказала тихо. — Сконнектимся.

Он кивнул.

— Пока, друг.

И пошёл. Вниз по ступенькам. Слегка покачиваясь. Шаги — глухие, удаляющиеся. Фрося постояла секунду. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к холодной стене. Улыбнулась — сама не зная чему. Потом прошла на кухню. Достала платье из стиралки. Закинула джинсы. Футболку. И те самые трусы — дырявые, рваные. Быстро постирала. Перекусила — на скорую руку, остатками. И отправилась в кровать. Время было уже за полночь. Багровые цифры на тумбочке мерцали — 00:14. Надо было высыпаться. Перед четвергом.

Фрося открыла глаза. Потолок — белый, слегка размытый спросонья. Часы на тумбочке мерцали багровым: 08:10. Среда. Ещё выходной. Она лежала неподвижно, чувствуя, как в голове шумит — глухо, вязко. То ли от коньяка, то ли от сбитого графика. Может, от того и другого.

Она встала. Медленно. Тело — тяжёлое, будто чужое. Прошла на кухню, налила воды из-под крана. Выпила залпом — холодная, чистая, отрезвляющая. Потом — в душ. Быстро. Струи тёплой воды смыли остатки сна, но голова всё ещё гудела. Она не стала вытираться — просто накинула на мокрое тело рубашку и пошла к холодильнику. Открыла. Холодный свет выхватил пустые полки. Овощи — да, лежали. Морковь, кабачок, половинка перца. Но овощей она не хотела. Совсем. И пакетики кофе закончились. Пустая коробка сиротливо лежала на полке.

Фрося вздохнула. Закрыла холодильник. Натянула чистые джинсы — те самые, уже привычные. Белую футболку. Взяла мобильный. Пачку с тремя оставшимися сигаретами. Зажигалку. И вышла.

На площадке — тихо. Только где-то наверху гудел лифт. Фрося спустилась по лестнице — быстро, легко. На втором этаже притормозила. Напротив квартиры Кости. Дверь — обитая дерматином, с потускневшей табличкой. Фрося улыбнулась. Сама не зная чему. И побежала дальше. Вниз.

Дошла до знакомого кафе. «Бодрый день». Знакомая вывеска, знакомые окна. Она вошла. Заняла столик — у окна, как в прошлый раз. Сегодня был не Роман. Девушка. Лет двадцати. Светлые волосы, собранные в хвост, веснушки на носу. Подошла, поздоровалась, положила меню на стол. Фрося кивнула — приветствие без слов.

— Сэндвич с ветчиной и сыром. И латте.

Она даже не открыла меню. Просто сказала. Девушка кивнула, записала, убежала к кухне. Прошло минут пять. Принесли. Кофе — горячий, с густой пенкой. Сэндвич — тёплый, хрустящий. Фрося поблагодарила — кивком. И принялась завтракать. Ела медленно, но без остановки. Тело требовало. Тело брало своё.

В голове крутились мысли. Надо купить платье. Или юбку. Или шорты. В джинсах, конечно, жарко. Да и футболку новую не помешает. И трусы. Блин. Совсем без денег останусь. Она сказала это вслух — тихо, почти беззвучно. Но услышала себя. И усмехнулась. Горько.

Оплатила завтрак. Вышла на улицу. Встала за угол — там, где ветер не достаёт, где тень. Закурила Дым поплыл в утреннем воздухе, растворяясь без следа. Фрося достала мобильный. Открыла браузер. Принялась искать ближайший гипермаркет. Она знала: там дешевле. Не понаслышке. Всю сознательную жизнь покупала там. Экономила. Считала. Выживала.

— Супер, нашла, — пробормотала она. — Слава богу, ты есть.

На экране — знакомое название. «Атолл». Сеть гипермаркетов. Добралась и сюда. В этот маленький городок. Один магазин. Рядом. Она ввела адрес в навигатор. 1, 5 км. Недалеко, буркнула она. И отправилась. По навигатору. По улицам Светлого Луча. По новому городу. В новую жизнь.

Несмотря на утро и будни, в гипермаркете было оживлённо. Люди с тележками, запах свежей выпечки из пекарни, гул голосов, объявления по громкой связи. Фрося вошла и сразу направилась в отдел одежды. Матрица магазина была схожей с тем, в который она ходила там — в той жизни. Один формат — одна сеть. Всё знакомо. Всё предсказуемо. Даже расположение полок.

Вот трусы. Набор «неделька» — пять штук, 680 рублей. Отлично. Она взяла. Потом вспомнила: завтра — узкое белое платье. Такие не пойдут. Но эти нужны. Просто нужны. Она положила упаковку в корзину. Пошла дальше. Стринги. Белые. Нашла. Одна штука — 850 рублей. Дороговато. Но надо брать. Завтра. Платье. Узкое. Белое. Чтобы не было видно. Она взяла.

Корзина начала наполняться. Спортивный топик — 600 рублей. Беру. Платье летнее, лёгкое, короткое — 1450. Беру. Шорты трикотажные — 650. Берём. Сандалии — 850. Беру. Три футболки — белые, длинные, оверсайз — 1200. Берём. Вроде всё. Пока.

Лифчиков не надо. Обойдётся. Она прошла мимо полки с бельём, не задерживаясь. Потом — бытовое. Зубная паста, прокладки, гель для умывания, шампунь. Ещё 1100. Продукты. Картошка, грибы, пара пачек пельменей, бутылка вина. 950. Всё. Почти.

На кассе — пачка сигарет. Айкос. 3200. Плюс стики — две пачки, 400 рублей. Она пробила. Всё. Кассир — молодая девушка с усталыми глазами — назвала сумму. Фрося приложила карту. Терминал пискнул. И тут же — смс. Она взглянула на экран. «Остаток: 4850 рублей».

М-да. Фрося буркнула это себе под нос. Тихо. Собрала пакеты — тяжёлые, неудобные. И отправилась домой. По улицам Светлого Луча. Под солнцем. С полными руками. И с пустым кошельком.

Дома — первым делом всю новую одежду в стирку. Фрося разобрала пакеты — быстро, привычно, без лишних движений. Трусы, стринги, топик, платье, шорты, футболки, сандалии — всё в машинку. Закинула порошок, нажала кнопку. Машинка загудела, зашумела водой.

Потом — картошка. Жареная, с грибами. Она чистила, резала, кидала на сковородку. Масло шипело, грибы пахли — тёплый, сытный запах поплыл по квартире. Время — 11:26. Фрося взяла телефон. Открыла сообщение Косте. Набрала: «Привет, ты живой? Бабушка не прибила?» И — два смайлика с улыбкой. А третий — поцелуй с сердечком. Отправила. Положила телефон на стол.

Поела. Картошка — горячая, рассыпчатая. Грибы — упругие, чуть скользкие. Вкусно. Просто. Она выкурила сигарету — на балконе, глядя на улицу. Потом — бельё. Мокрое, тяжёлое. Развесила на верёвке, растягивая ткань, расправляя складки. Помыла посуду. Вытерла руки.

Распаковала айкос. Коробка — гладкая, дорогая. Внутри — аппарат, тёмный, блестящий. Инструкция — тонкая книжечка. Фрося изучила. Внимательно. По строчкам. Потом поставила на зарядку. Бережно. Аккуратно. Как что-то хрупкое.

И — прыгнула в кровать. Рубашка нараспашку. Нагая. Молодая. Красивая. Тело — вытянутое на прохладных простынях. Кожа — бледная, гладкая. Соски — тёмные, мягкие. Между ног — брито, аккуратно. Она лежала, глядя в потолок. Ждала.

Телефон отозвался. Сообщение. Костя.

«Привет. Живой))) Всё хорошо. Вечером дома? У меня подарок есть для друга!».

Фрося улыбнулась. Уголками губ. Принялась набирать ответ.

«Сегодня да, но не поздно. Завтра вставать в 5, на работу. А что за подарок?».

Отправила. Ответ пришёл быстро.

«Сюрприз! Зайду где-то в пять вечера! Ок?».

Фрося ответила:

«Жду».

Положила телефон на тумбочку. Рядом с багровыми часами. Ещё есть время. Можно поспать. Или просто полежать. Голой. В тишине.

Немного поспала. Побороздила просторы интернета — лента новостей, погода, какие-то статьи, всё подряд, без разбора. Время текло медленно, лениво. Потом — стук в дверь. Фрося встала с кровати. Запахнула рубашку — наспех, криво. Подошла к двери. Посмотрела в глазок. И — не спрашивая — открыла.

— Привет! — радостно улыбнулась она.

Костя стоял на пороге. Улыбался. Что-то прятал за спиной — свёрнутый пакет, шуршащий, лёгкий.

— Заходи.

Он прошёл в квартиру.

— Привет, Фрося, — сказал он. Пакет за спиной — так и остался за спиной.

— Ты с работы?

Он кивнул.

— Составишь компанию? У меня картошка. Жареная. С грибами.

Костя кивнул. Прошли на кухню. Фрося поставила разогреваться сковородку — газ зашипел, синее пламя лизнуло дно. Достала бутылку вина — ту самую, из «Атолла». Два стакана. Костя внимательно следил за ней. За каждым движением. За тем, как она наклоняется, как тянется за штопором, как ставит стаканы.

— Фрось. На вот. Как обещал.

Она взяла пакет. Развернула. Достала. Сорочка. Шёлковая. Белая. Короткая. Прозрачная. Ткань струилась между пальцами, лёгкая, как вода.

— Я щас!

Фрося убежала в комнату. Скинула рубашку — на пол, не глядя. Надела ночнушку. Ткань легла на тело — прохладная, скользящая. Она посмотрела на себя в зеркало. И — тихо прокралась на кухню. Костя смотрел в окно. Спиной к ней. Она встала в позу. Эффектно. Руки на бёдра, ногу чуть вперёд.

— Та-дам!

Костя обомлел. Обернулся. И замер. Сексуальное молодое тело виднелось сквозь шёлк. Каждая линия. Каждый изгиб. Грудь — с тёмными сосками, проступающими сквозь ткань. Живот. Бёдра. Всё — открытое. Всё — живое. Он закашлялся.

— Я это... не слишком?

Фрося глянула на себя в зеркало. Быстро, оценивающе.

— Да ты что! Круто. А ты про это? — она кивнула на свою грудь, на просвечивающие соски. — по-моему, ты уже всё видел.

Она улыбнулась. Легко. Без смущения. И тут же — запах. Горелое. Сковородка.

— Блин. Картошка.

Фрося кинулась к плите. Выключила газ. Схватилась за крышку — и обожглась. Резко, горячо. Крышка звонко упала на пол. Металл звякнул о кафель, крутанулся, замер. Фрося интуитивно нагнулась — за крышкой. Нагнулась глубоко. Ноги прямые, ягодицы вверх. Тонкая ткань сорочки задралась. И Костя увидел. Всё. Обнажённые ягодицы. Гладкие, бледные. И между ног — узкие, аккуратные половые губы. Бритые. Розовые. Он остолбенел. Замер. Воздух застрял в горле. Он опомнился — рывком. Метнулся к ней.

— Больно?

Взял её ладонь. Осторожно. Поднёс к лицу. Подул. Тёплое дыхание коснулось кожи.

— Терпимо, — ответила Фрося. — Бывало и хуже.

Они разложили картошку по тарелкам. Вдвоём. Молча. Сели. Выпили по глотку вина. Красное, терпкое, чуть сладкое. Фрося встала. Подошла к сидящему Косте. Наклонилась. Поцеловала его в голову. В макушку. Легко. Нежно.

— Спасибо. Мне никто ничего не дарил раньше. Кроме бабушки.

Она пустила слезу. Одну. Маленькую, блестящую. И одновременно — улыбнулась.

Ели неспеша. Картошка — остывшая, но всё ещё вкусная. Грибы — упругие, с лёгкой горчинкой. Запивали вином. Красным, терпким. Болтали о том о сём — ни о чём конкретном, просто чтобы не молчать. О погоде, о горах, о том, что осень здесь совсем не похожа на осень. О том, что в Светлом Луче странные бабушки и добрые собаки. Обо всём, что приходило в голову.

После еды Костя помог с тарелками. Молча. Забрал у неё тарелку, стакан, отнёс в раковину. Сполоснул. Аккуратно. Фрося смотрела на его спину — широкую, чуть сутулую. Потом сели обратно за стол. Тихо. Потягивая остатки вина. В бутылке — на самом дне, тёмное, густое.

Фрося, хвастаясь, принесла айкос. Достала из коробки, вставила стик. Нажала кнопку. Аппарат загудел — тихо, ровно. Она затянулась. Первый стик. Дым — необычный, лёгкий, чуть сладковатый. Не сигарета. Но приятнее. Мягче. Она выдохнула — струйка пара растворилась в воздухе. Костя молча любовался. Смотрел на неё — на то, как она держит айкос, как подносит к губам, как щурится от удовольствия. Смакуя вином. Маленькими глотками. Не отводя глаз.

— Кость, у меня к тебе вопрос.

Он поднял брови. Молча. Ждал.

— Ты долго планируешь жить с бабушкой? Не думал съехать? Пожить один. Ну или с кем-то.

Костя задумался. Долго. Смотрел в стакан. На остатки вина на дне. Тёмные, густые.

— Думал. Порой достаёт. — Он усмехнулся. Криво. — Но одному вроде, как и не хочется. Готовка, уборка. Да и аренду платить. А с кем? Не с кем.

Фрося оценивающе смотрела на него. Прямо. Не отводя глаз. Айкос тлел в руке, тонкая струйка пара поднималась вверх.

— А что, если со мной?

Пауза. Она не дала ему ответить. Продолжила — быстро, будто слова сами рвались наружу.

— Нет, не здесь. Тут тебя точно с палкой встречать будут. Да, конечно, было бы здорово — квартира бесплатная, работодатель предоставил. Что если снять двушку? У каждого комната. Готовить — общаг. Как ты думаешь? Не, я не говорю, что прям завтра переезжаем. Надо зарплату получить, цены посмотреть, взвесить всё.

Костя задумчиво смотрел. Слушал. Не перебивал.

— Да, очень бы хотел. Но пока не знаю, что сказать. И как сказать бабуле. Посмотрим.

Они улыбнулись друг другу. Молча. Без слов. И дальше допивали вино. По глотку. Медленно. До самого дна.

Фрося протирала стол. Медленно, тряпкой по дереву — крошки, пятна от вина, всё в кучу. Костя сидел на стуле. Смотрел. Не мог не смотреть. Полуобнажённая фигура — тонкая талия, бёдра, грудь под прозрачным шёлком. Ткань скользила при каждом движении, обрисовывая, намекая, открывая. Сладкая. Манящая. Так странно, подумал он. Как будто, так и должно быть. Она едва знает его. Но ходит почти раздетая. В прозрачной ночнушке на голое тело. Которую он сам подарил. Как будто они знакомы тысячу лет. Как родные. Как муж и жена. В штанах предательски напрягся член. Он почувствовал это физически — толчок крови, тяжесть, пульсацию. И не смог ничего с собой сделать.

— Кость, подай, пожалуйста, мусорное ведро. Там, под мойкой.

Костя опешил. Блин. Подумал он. Но не мог не помочь. Встал. Развернулся. Достал ведро — пластиковое, лёгкое, с крышкой. Подошёл.

— Вот, подставь его прямо под столешницу. Я крошки смету.

Костя прижал ведро к низу стола. Наклонился. И Фрося смела крошки — быстрым движением, тряпкой по столешнице. Взор её упал на упругую выпуклость в штанах. Чёткую. Напряжённую. Она посмотрела на Костю. Он был красный как рак. Щёки, шея, даже уши — всё горело.

— Ты что? Стесняешься этого?

Костя не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле. Он смотрел в пол. На ведро. На свои руки. Куда угодно, только не на неё. Фрося забрала у него ведро. Поставила на пол. И повернулась к нему. Прямо. Лицом к лицу.

— Покажи.

Костя взглотнул. Слюна вязкая, тяжёлая. Горло сжалось.

— Покажи мне его.

Нежно. Мягко. Почти шёпотом. И — сама сняла ночнушку. Через голову. Одним движением. Ткань упала на пол. Шёлк скользнул по коже и остался лежать у ног. Фрося стояла перед ним. Абсолютно голая. Бледная кожа. Тонкая талия. Грудь — небольшая, аккуратная, соски тёмные, твёрдые. Живот — плоский, чуть впалый. Бёдра — узкие. Между ног — гладко, розово, аккуратно. Она не прикрывалась. Не стеснялась. Просто стояла. Смотрела ему в глаза.

— Вот видишь. Я не боюсь. Ты друг. Мне нечего скрывать.

Костя не отводил глаз. Но и не знал, как снять штаны. Руки — чужие, тяжёлые. Пальцы не слушались. Фрося подошла ближе. Ближе. Почти вплотную. Тёплое дыхание коснулось его лица.

— Смотри мне в глаза.

Она расстегнула пуговицу на его штанах. Одну. Быстро, легко. Молния разошлась с тихим шорохом. Фрося взялась за бока — за пояс, за ткань. И плавным движением стянула штаны вниз. Присела. Сама. Медленно. Штаны сползли по ногам, собрались у щиколоток. И прямо напротив её лица выпрямился член Кости. Багровый. Большой. Пульсирующий. Сантиметров двадцать. Может, больше. Тяжёлый, налитой, с блестящей головкой. Фрося смотрела на него. Секунду. Две. Потом медленно встала. Взяла его пульсирующее естество в свою хрупкую ладонь. Пальцы обхватили ствол — тёплый, упругий, живой. Другой рукой она положила его руку себе на грудь. Мягко. Направляя. Ладонь Кости легла на её грудь. Тёплую, нежную. Сосок коснулся его ладони. Твёрдый. Она улыбнулась.

— Вот, видишь. Ничего не произошло плохого.

Костя только начал дышать. Грудная клетка поднялась, опустилась. Воздух вошёл в лёгкие — медленно, будто впервые. Фрося прижалась к нему. Близко. Вплотную. Тело к телу. Член упёрся в область паха и низа живота. Кожа к коже. Горячая. Костя почувствовал тепло. И нежность её тела. Мягкость груди, прижатой к нему. Тонкие руки, обвившие его плечи. Дыхание, тёплое, на его шее. Так они стояли. Наверное, минут десять. Может, больше. Время исчезло. Растворилось. Только тепло. Только кожа. Только дыхание.

Фрося взяла его за руку. Повела. В комнату. Костя шёл за ней — неуклюже, спотыкаясь. Запутался в штанах, которые так и остались висеть на щиколотках. Чуть не упал. Фрося засмеялась — легко, звонко.

— Да сними ты их уже.

Костя неуклюже снял штаны. Одной рукой, второй, путаясь. Наконец сбросил. Фрося сняла с него футболку — через голову, быстрым движением. Он остался голым. Стоял. Смотрел на неё. Она кивнула на кровать.

— Ложись.

Костя подчинился. Лёг на спину. Медленно. Тело — длинное, жилистое, загорелое. Член — всё ещё твёрдый, пульсирующий — лежал на животе. Фрося легла на него. Сверху. Головой на грудь. Ухом к сердцу. Рукой прикрыла пульсирующее естество. Обхватила. Легко. И замерла. Слушала. Его сердце билось — глухо, часто. Как молот. Как птица в клетке. Он обнял её. Руки — вокруг её плеч. Тёплые, широкие. Закрыл глаза. Наслаждаясь. Теплом её тела. Нежностью кожи. Мягкостью груди и — ладонью на члене. Тёплой, маленькой, спокойной. Он пытался не кончить. Держался. Дышал. Медленно. Глубоко. Считал секунды. Прошло минут двадцать. Может, тридцать. Время текло, как мёд.

Фрося подняла голову. Пошевелилась. Поцеловала Костю в грудь. В самую середину. Легко. Нежно.

— Кость. Тебе хорошо? Вот так? Просто лежать голым и не думать ни о чём?

— Очень, — выдохнул он. — У меня так не было никогда.

— И у меня, — мурлыкнула Фрося.

Она помолчала. Потом подняла голову. Посмотрела на него. Прямо. В глаза.

— Кость, а я красивая? Ну, как девушка. Не как друг.

Он посмотрел на неё. Долго. Не отводя глаз.

— Конечно! Спрашиваешь.

— Ты тоже такой... Ну, симпатяшка.

Спустя секунду они оба засмеялись. Громко. Легко. Свободно.

Продолжая лежать, Фрося тихо сказала. Голос — мягкий, чуть хриплый. Без спешки. Без надрыва. Просто.

— Кость, ты не подумай. Я не шалава какая-то. С первым встречным. Был у меня парень. Давно. Но видишь ли — статусом не подошла его родителям. Детдомовская. Страдала сильно. Почти четыре года никого. Ни отношений. Ни тепла. Представь. Только почувствовала чьё-то тепло — и его забрали. В детдоме не сладко было. Так вот и живу. Одна. Ни друзей. Ни человеческого тепла. Устала. Хотела почувствовать, как это — быть человеком. Быть с кем-то рядом. Дружбу. Поддержку. Тепло. Настоящее. Ты прости, если ожидал сейчас чего-то большего. Либо наоборот — не хотел ничего. Мне сейчас так надо. Так хочу, чтобы ты был рядом.

Она приподнялась. Посмотрела на него. И поцеловала. Не так, как в прошлый раз. Нежно. Губы — мягкие, тёплые. Она позволила языку пойти дальше. Он ответил взаимностью. Пять минут чувственного поцелуя. Блеск в глазах. Тишина. И — звонок. Телефон Фроси. Резкий, настойчивый. Она вскочила. Взяла трубку.

— Алло.

— Привет, это Анна. Не помешала?

— Да нет, всё нормально.

— Фрось, надо завтра приехать к шести. Тебя машина в пять сорок будет ждать у подъезда. Сможешь?

— Конечно смогу, Анна Кирилловна.

— Ну и отлично. Не забудь — в белом. Униформу с собой.

— Да, конечно.

— Ну тогда всё. Пока.

— До свидания.

Фрося положила телефон. Повернулась к Косте. Он уже сидел на краю кровати. Подошла. Прижала его голову к своей обнажённой груди.

— Кость?

— Ууу, — промычал он, уткнувшись между грудей.

— Кость, не подводи меня. Не обижай меня. И я буду любить тебя вечно.

Она отодвинула его голову. Поцеловала в кончик носа. Улыбнулась.

— Завтра надо раньше.

Костя кивнул.

— И мне пора.

Встал. Оделся. Пошёл к двери. Фрося проводила его — не одеваясь. Он повернулся. Поцеловал её нежные губы.

— Никогда, Фрось. Никогда.

Она улыбнулась.

— Беги. Бабушка ждёт.

Они разошлись. Фрося умылась. Приготовила одежду. Легла спать. Заведя будильник на 04:40.

Фрося проснулась за минуту до будильника. В комнате стояла та особенная предрассветная тишина, когда даже собственное дыхание кажется слишком громким. Она полежала ещё немного, глядя в потолок, где медленно таяли остатки сна, потом резко села, сбросила одеяло — по коже пробежал холодок. Умылась, вытерла лицо ладонями, и тут же вспомнила: кофе кончился ещё вчера. Блин. Она машинально потянулась к рюкзаку, порылась в боковом кармане — вот он, пакетик с поезда, тот самый, когда она сюда переезжала. Есс! Поставила чайник, закурила сигарету. Сделала пару затяжек и поморщилась: бе-бе. Айкос действительно приятнее. Потушила сигарету, вставила стик, затянулась — мягче, чище, почти без горечи. Налила кофе, откусила бутерброд, почти не чувствуя вкуса, и пошла мерить платье.

Надела на голое тело. Тонкий шёлк скользнул по коже, как прохладная вода, обнял талию, лёг на бёдра. Фрося встала перед зеркалом и на мгновение замерла. Платье было красивым — короткое, чуть скрывающее бёдра, обтягивающее, с глубоким вырезом на спине. Не для лифчика. Оно подчёркивало всё: хрупкость ключиц, тонкую шею, узкую талию, мягкий изгиб бёдер. Ткань струилась по фигуре, повторяя каждое движение, и в отражении — бледная кожа, светлые волосы, влажные после умывания, прилипшие к плечам, широко открытые голубые глаза. Соски, маленькие, но выпуклые, проступили сквозь шёлк двумя тёмными точками. Фрося усмехнулась своему отражению: а я даже ничего. Провела ладонью по животу, чувствуя под пальцами тепло кожи, и отвернулась.

Сняла с сушилки стринги, купленные вчера, — белые, тонкие, почти невесомые. Надела, и ткань легла на бёдра, обозначив линию, скользнула между ягодиц. Фрося на секунду задержала руку на бедре, ощущая гладкость, потом натянула белые служебные туфли. Собрала униформу в рюкзак — для ночной смены. Взяла стики, айкос, телефон. Спустилась на улицу.

По пути интуитивно посмотрела на дверь Кости. Просто посмотрела. Ничего больше. Утренний воздух был свежим, почти холодным, и тонкий шёлк на спине не спасал — Фрося чувствовала, как прохлада касается обнажённой кожи, как лёгкий ветерок скользит по позвоночнику. Она поёжилась, но не от холода.

Машина приехала вовремя. Красивый джип — тот самый, на котором в понедельник уезжала Анна. «Действительно, как царь и Бог», — ухмыльнулась Фрося. Водитель кивнул, она поблагодарила, пожелала хорошего дня. Он улыбнулся в ответ и пожелал того же.

Приехали к отелю вовремя. Фрося вышла, поправила рюкзак. Блин! Бейдж! Она сунула руку внутрь, нащупала униформу, пальцами обнаружила бейдж. Расстегнула булавку, достала. Прицепила над левой грудью — всё по стандарту. И вошла в холл.

На ресепшене что-то металась Светлана. А Анна стояла и смотрела на неё грозным, властным взглядом.

— Евфросиния! — завидев Фросю, дружелюбно окликнула Анна. Голос её, низкий, чуть с хрипотцой, раскатился по холлу, и Фрося невольно выпрямилась, будто кто-то провёл холодными пальцами по позвоночнику.

Анна стояла у стойки — высокая, в нежно-голубом обтягивающем платье, которое сидело на ней как вторая кожа. Ткань, мягкая, словно лепесток, натянулась на груди, обрисовывая тяжёлую, четвёртого размера, и соски с пирсингом проступили двумя дерзкими точками. Длинные чёрные волосы, заплетённые в косу, спускались ниже бёдер, почти до колен, и на фоне нежно-голубого шёлка казались ещё чернее, ещё глубже. Она повернулась к Светлане, и в чёрных глазах полыхнуло что-то грозное, властное.

— Смотри, — чеканя каждое слово, произнесла Анна, — и опять всё правильно и вовремя. Бери пример!

Светлана сжалась, кивнула, попятилась. Анна ещё секунду держала её взглядом, будто пригвождала к месту, потом резко отпустила — и снова повернулась к Фросе. Лицо её мгновенно смягчилось, в уголках губ спряталась улыбка.

— Ну посмотрите, кто тут у нас! — воскликнула она, окидывая Фросю с головы до ног. Взгляд её задержался на вырезе на спине, на тонкой талии, на том, как шёлк облегает бёдра. — Белоснежка! Но без гномов! — Анна искренне засмеялась, и смех её был тёплым, грудным, беззлобным. — Ну что за прелесть. Как с иголочки. Модно, строго, красиво и нежно.

Фрося почувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками. Тонкий шёлк вдруг стал почти неощутимым, а прохлада холла — слишком явной. Она опустила глаза, но не от смущения — просто чтобы не выдать, как приятно ей это внимание.

— Беги в комнату персонала, — Анна кивнула в сторону коридора, — убери вещи в шкафчик и поднимайся в актовый зал. Не медли, собрание!

Фрося кивнула и заторопилась. Шёлк скользил по бёдрам при каждом шаге, стринги чуть смещались, и она чувствовала, как ткань платья липнет к коже, повторяя каждое движение. Каблуки туфель звонко цокали по мраморному полу. За спиной она слышала, как Анна снова повысила голос, обращаясь к Светлане:

— А ты, чтоб до нашего прихода всё было чётко.

Голос был холодным, режущим. Фрося не обернулась. Только ускорила шаг, чувствуя, как от этого холода — чужого, направленного не на неё — по спине всё ещё бегут мурашки.

Пришлось посмотреть план отеля — Фрося не знала, где актовый зал. План висел на стене у лифта, под стеклом, и она провела пальцем по лабиринту коридоров, запоминая. Заодно отметила: у входа нет Виктора Ивановича. Пустое место, где обычно стоял охранник, почему-то царапнуло — но думать было некогда.

Лифт оказался тихим, скоростным. Створки сомкнулись беззвучно, и через несколько секунд — шестой этаж. Фрося вышла в коридор, где пахло свежей краской и чем-то ещё, неуловимо-праздничным. Двери в актовый зал были двойные, широкие, из матового стекла. За ними — приглушённые голоса, шорох, скрип стульев.

Фрося тихо постучалась — три раза, коротко. И вошла.

Анна сидела за центральным столом, который стоял поперёк остальных, составленных в длинный единый стол. За ним — человек двенадцать. Кто-то в форме, кто-то в обычной одежде. Анна кивнула на свободное место. Фрося тихо и быстро прошла. Села. Заметила Виктора Ивановича среди присутствующих — он подмигнул ей, едва заметно.

— Начну с того, что сегодня важный день! — Анна заговорила по-деловому, как и подобает управляющему. Голос её звучал ровно, чётко, без вчерашней хрипотцы. — Все знают, что сегодня десять лет нашему общему дому — «Горной жемчужине».

Все закивали. Кто-то улыбнулся, кто-то просто опустил глаза.

— Поэтому, — продолжила Анна, — я очень надеюсь, что все будут действовать исключительно по своим инструкциям, и у нас с вами не будет форс-мажорных ситуаций. Скажу сразу: Людмилы Михайловны сегодня не будет, но это не означает, что можно как мыши — в пляс. Вместо неё будет многоуважаемая Вероника Александровна, и я думаю, мне не надо вам рассказывать, кто она и какие у неё требования.

Все заохали и закивали головами. Кто-то тихо выдохнул. Анна чуть повысила голос:

— Так, тихо! Все делаем свою работу — и проблем не будет. Мне не надо вам объяснять, что будет, если меня подвести.

Она сделала паузу. В зале стало тихо-тихо, слышно было, как гудит вентиляция.

— Второе. Евфросиния, встань, пожалуйста.

Фрося неуверенно поднялась со стула, поправляя платье. Шёлк натянулся на бёдрах, вырез на спине обнажил позвоночник до поясницы. Она чувствовала, как взгляды всех присутствующих скользят по ней — кто-то с любопытством, кто-то с оценкой, кто-то просто равнодушно.

— Прошу всех поприветствовать вашего нового администратора — Евфросиния Марковна.

Все захлопали. Нестройно, но искренне. Фрося почувствовала, как краска заливает щёки, шею, даже плечи. Она опустила глаза, но не от смущения — просто чтобы не выдать, как непривычно и странно ей это внимание.

— Она администратор вашей смены, — продолжала Анна. — Так что её слово — это моё слово. Она для вас здесь и царица, и мать, и солнце небесное. И не доведись случая узнать мне, что кто-то не захотел, не сделал или, ещё хуже, оскорбил её. От неё самой я, более чем уверена, этого не услышу, но предупреждаю: это не означает, что я не узнаю. Всем понятно? Прошу уважать, любить и жаловать.

Все закивали. Фрося стояла, чувствуя, как шёлк липнет к вспотевшей спине, как стринги чуть впиваются в кожу, как соски — от волнения или от прохлады — проступают сквозь ткань. Она сложила руки перед собой, будто пыталась прикрыться, но платье было слишком откровенным, чтобы это помогло.

— А теперь всем готовиться к смене и по рабочим местам, — Анна взглянула на часы. — У вас тридцать минут. Евфросиния, останься ещё ненадолго, пожалуйста.

Зал зашевелился. Стулья заскрипели, люди потянулись к выходу. Виктор Иванович прошёл мимо, снова подмигнул — теперь уже открыто. Фрося осталась стоять, чувствуя, как от напряжения чуть подрагивают колени.

Все вышли. Дверь закрылась с мягким щелчком, и в зале стало тихо — только гудела вентиляция где-то под потолком, да слышно было, как в коридоре затихают шаги.

— Евфросиния, подойди!

Фрося тихо подошла. Каблуки туфель стучали по полу, и каждый шаг отдавался в ней самой — где-то внизу живота, в позвоночнике, в кончиках пальцев.

Анна сидела на краю стола, закинув ногу на ногу. Нежно-голубое платье натянулось на бедре, обрисовав длинную линию, и она чуть покачивала туфелькой — чёрной, на тонкой шпильке. От неё пахло духами — тёплыми, с ноткой ванили и чего-то ещё, глубокого, почти телесного.

— Слушай меня внимательно, — голос Анны стал тише, но от этого — жёстче. Она смотрела прямо, в упор, и чёрные глаза её не мигали. — Знаю, ты молода и неопытна. Знаю, кто ты и откуда ты. Поверь, это всё не даёт никому преимуществ над тобой. Запомни мои слова: как ты к себе относишься, так и к тебе будут относиться другие.

Она чуть наклонилась вперёд, и вырез платья обозначил тяжесть груди, соски с пирсингом проступили под тканью двумя дерзкими точками.

— Я знаю, ты добрая, нежная, отзывчивая. Можешь взять вину за другого — читала твою характеристику от Марьи Васильевны, твоего куратора. Поверь, в этой жизни такие качества можно применять только к близким и родным. Не здесь. Ты начальник для них.

Анна выпрямилась, провела ладонью по косе, перекинула её на другое плечо. Волосы блеснули, как чёрный шёлк.

— Я не говорю, что всех надо казнить. Но и миловать попусту не стоит. Сядут на шею — было, знаю. Я сама так начинала в другом отеле, обожглась. Потом будет тяжелее, чем сразу на корню зарубить. У меня, Белоснежка, на тебя большие планы. Но об этом потом. Твой экзамен — это сегодняшний день. Вероника — твой экзамен, Александровна. Она может быть и водой, и огнём. Не до трахают, бешеная как бык — ты этого не слышала, — Анна нахмурилась, но в глазах мелькнула усмешка. — В общем, не ведись. Она сильный провокатор. Если что не знаешь или не в твоей компетенции — ответ один: все вопросы к управляющему. Всё поняла?

Фрося нервно кивнула. Горло пересохло, и она сглотнула.

— Ну и хорошо, — Анна чуть улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти материнское. — Запомни: я в тебя верю. А теперь беги принимать смену.

Она поднялась со стола, шагнула к Фросе — близко, так близко, что Фрося ощутила тепло её тела, запах духов, почти касание. И нежно, почти ласково, хлопнула ладонью по попе. Шёлк платья не спас — удар был ощутимым, звонким, и Фрося почувствовала, как кожа под тканью вспыхнула, как стринги врезались в ягодицы, как низ живота отозвался тёплой, тянущей волной.

— Ах, персик мой, — выдохнула Анна с улыбкой, отстраняясь.

Фрося стояла, чувствуя, как горит попа, как краска заливает щёки, шею, даже плечи. Соски затвердели, проступили сквозь ткань, и она не знала, куда деть руки. Внизу живота что-то тянуло, пульсировало — от прикосновения, от голоса, от взгляда этих чёрных глаз.

— Беги, — повторила Анна мягко, но с той же властной ноткой. — И не подведи меня.

Фрося сменила Светлану — та ушла быстро, почти бегом, бросив на ходу: «Смена закрыта, всё в журнале». Фрося кивнула, проводила её взглядом и осталась одна за стойкой. Тишина холла давила на уши после утреннего собрания. Она сделала всё, как учили: открыла смену в системе, заполнила журнал — каждая строчка, каждая галочка, всё по стандарту. Проверила заезд и выезд.

Слава богу, никого. Ну, как никого. Один заезд — президентский люкс, Золотарёва Вероника Александровна, время заезда 12:00.

Фрося замерла, глядя на экран. Пальцы застыли над клавиатурой. Что-то внутри — не разум, а нутро, какое-то звериное чутьё — подсказывало: время стоит спонтанное. Вероника Александровна может нагрянуть и раньше. Такие, как она, не спрашивают расписание — они его пишут.

Фрося набрала диспетчерскую. Гудок. Второй. Третий.

— Диспетчер слушает, — ответил женский голос в трубке.

— Доброе утро, ресепшн, — Фрося говорила ровно, но внутри всё сжалось в пружину. — Незамедлительно привести номер 601 к приезду Вероники Александровны.

Минутная пауза. В трубке — шорох, чей-то смешок, потом:

— Да, но заезд в 12:00.

Фрося вспомнила слова Анны. Голос её стал ниже, твёрже, и в нём прорезалась та самая сталь, которой ещё вчера не было:

— Диспетчер. Если вы меня не расслышали, повторюсь. Но в последний раз. Если и в этот раз не услышите — завтра будем все на бирже труда.

В трубке раздался кашель — нервный, сдавленный.

— Да, Евфросиния Марковна. Принято. Подготовить 601.

Фрося выдохнула. Положила трубку — медленно, стараясь, чтобы рука не дрожала. Посмотрела в системе: 601 горел красным, пометка «срочно!!!». Она на секунду прикрыла глаза.

Задумалась. А певцы? Они где будут? Стала просматривать номера — вчера приехали, хорошо. Пальцы бегали по клавиатуре, глаза сканировали строчки. Напряжение росло, растекалось по позвоночнику, собиралось где-то внизу живота тугим узлом.

Она не знала, что за ней наблюдают.

В кабинете на третьем этаже Анна сидела в кресле, откинувшись, закинув ногу на ногу. На мониторе перед ней — восемь квадратов камер. В одном — Фрося за стойкой, хрупкая, в белом платье, с красными пятнами на щеках. Анна слышала каждое слово — прослушка внутренних линий, законно, контроль персонала. Она слышала и паузу диспетчера, и сталь в голосе Фроси, и кашель в трубке.

Анна улыбнулась. Медленно, довольно. Провела пальцем по краю стола, чувствуя, как под нежно-голубым шёлком платья соски наливаются, трутся о ткань, как пирсинг холодит кожу.

— Ай какая, — произнесла она звонко, почти пропела, глядя на экран. — Ну моя девочка.

Она откинулась в кресле, вытянула ноги, любуясь тем, как Фрося — маленькая, упрямая, с горящими щеками — продолжает работать. Внизу живота у Анны тянуло, тепло разливалось по бёдрам. Она провела ладонью по животу, чувствуя сквозь шёлк гладкость кожи, и улыбнулась снова.

— Моя девочка, — повторила она тише, почти шёпотом, и в этом шёпоте было что-то собственническое, тёплое, опасное.

«В этот раз не получится», — шептала Анна, глядя на экран. Голос её был тихим, но в этой тишине он звучал отчётливо, почти змеино. Она подалась вперёд, опершись локтями о стол, и нежно-голубой шёлк платья натянулся на груди

— Мамы рядом не будет, — продолжила она, и в голосе прорезалось что-то низкое, гортанное. — Сучка крашеная. Не подставишь ты моего администратора. Глотку перегрызу. Пизда недотраханная.

Она шипела как змея — длинно, протяжно, с присвистом на концах фраз. Чёрные глаза сузились, ноздри чуть раздулись. Коса лежала на плече тяжёлым чёрным шёлком, и Анна мотнула головой, отбрасывая её за спину, — волосы хлестнули по воздуху.

Потом подняла руки к груди. Медленно, почти ласково, накрыла ладонями соски сквозь ткань. Сжала пальцами — сильно, до боли, до порывистого писка, который вырвался из горла тонкой, высокой нотой. Боль и удовольствие смешались, разлились по груди, по животу, по бёдрам. Она закусила губу, чувствуя, как внизу живота тянет, пульсирует, наливается горячей тяжестью. Шёлк платья стал влажным под пальцами — там, где соски, проступив сквозь тонкую ткань.

— В бой, — сказала она громко, почти выкрикнула, и голос её раскатился по кабинету.

Встала. Резко, порывисто. Платье скользнуло по бёдрам, обнажив длинную линию ног, и она одёрнула подол привычным, отработанным движением. Прошла к двери — каблуки звонко стучали по паркету, коса покачивалась в такт шагам, тяжело, как маятник. Распахнула дверь и вышла в коридор, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

Она шла в бой.

Фрося жадно считала минуты. Они встали на месте — все до одной. Стрелка часов на ресепшене будто прилипла к цифре, и каждая секунда растягивалась в тугую, звенящую нить. Мандраж усиливался, растекался по позвоночнику, собирался где-то внизу живота тяжёлым, пульсирующим узлом. Шёлк платья лип к вспотевшей спине, стринги врезались в кожу между ягодиц, и Фрося то и дело поправляла подол — короткий, обтягивающий, он почти не скрывал бёдра.

Лифт распахнулся — звонко, неожиданно. Группа громких молодых людей вышла в холл. Пятеро. Смех, переговоры, чехлы с инструментами, запах кофе и сигарет. Один направился к Фросе — высокий, в чёрной футболке, с растрёпанными волосами и улыбкой, которая, казалось, жила своей жизнью.

— Доброе утро, Ев... Евфр... Евфросиния, — он запнулся, будто споткнулся о её имя. — Какое имя интересное. Первый раз встречаю.

Фрося выпрямилась.

— Доброе утро, — ответила она ровно. — Чем могу помочь?

Парень на секунду замер. Так, будто сломал мозг и ушёл в себя. Взгляд его скользнул по её фигуре — по тонкой талии, по бёдрам, по вырезу на спине, — и вернулся к лицу. Он моргнул.

— А, да. Это... Мы группа «Генезис». Поём сегодня у вас. Хотел спросить, где оборудование, сцена. Надо подключиться, всё проверить.

Провал. Мысль пронеслась в голове Фроси острой, холодной иглой. Так и не осмотрела территорию. Да и сам отель. Блин. Надо хоть в выходной экскурсию себе устроить. Она открыла рот — и в этот момент за спиной парня раздался голос, низкий, спокойный:

— Ребята, идите ко мне. Сейчас вас проводят и всё покажут.

Виктор Иванович. Фрося выдохнула — тихо, почти беззвучно. Плечи опустились, и она почувствовала, как шёлк платья скользнул по спине, как стринги чуть сместились. Она кивнула охраннику — с благодарностью, с облегчением.

— Да, проходите. Виктор Иванович всё организует.

Он добро улыбнулся в ответ — морщинки собрались в уголках глаз, и в этой улыбке было что-то отцовское, тёплое.

Подошла Анна. Неслышно, как всегда. Встала рядом, и Фрося ощутила тепло её тела, запах духов — ваниль и что-то ещё, глубокое, телесное.

— Быстро беги на завтрак, — сказала Анна, и в голосе её звучала мягкая, почти ласковая команда. — Пчёлкой — и домой в улей.

Она улыбнулась — одними губами, но в чёрных глазах мелькнуло что-то тёплое, собственническое. Фрося кивнула и пулей ушла в ресторан. Она чувствовала, как взгляд Анны скользит по её спине — по вырезу, по позвоночнику, по бёдрам.

Через десять минут Фрося уже была у стойки. Запыхавшаяся, с чашкой кофе в руке — не допила, не доела, просто проглотила бутерброд и вернулась. Анна глянула на часы. Потом на Фросю.

— А ты ела вообще? — с сарказмом спросила она, но в голосе — не укор, а что-то другое. Мягкое. Почти нежное.

Фрося кивнула. Анна чуть прищурилась, но не стала допытываться. Наклонилась ближе — так, что Фрося ощутила её дыхание на своей щеке, тёплое, с лёгкой горчинкой кофе.

— Смотри, — голос Анны стал тише, почти шёпотом. — Как появится красная такая машина. С открытым верхом. Спортивная. Ты поймёшь. Срочно мне смс со словом «ЖДУ». Поняла?

— Поняла, — шепнула Фрося.

— Поняла, — повторила Анна, отстраняясь. И улыбнулась — теперь открыто, широко, так, что в уголках губ собрались тонкие морщинки. — Ну и хорошо. Моя девочка.

Спустя тридцать минут у отеля остановилась красная машина. Спортивная, низкая, с откинутым верхом — она блеснула на солнце, как капля крови на белом мраморе. За рулём — девушка. Лет тридцати-тридцати пяти, насколько можно было разглядеть издалека. Виктор Иванович тут же оказался у двери, открыл её с почтительным поклоном.

Фрося метнулась к телефону. Чёрт. В рюкзаке. В шкафчике. Что делать, что делать — мысли заметались в голове нервными птицами, ударяясь о черепную коробку. Так. Соберись, Фрося. Быстро: номер, готовность, зелёный. Ес. Ждём, приветствуем, лишнего не говорим. Анны нет. Ты главная. Несмотря на то, что она дочь хозяйки.

Высокорослая блондинка в очках, стрижка каре, худощавая — но с довольно большой, тяжёлой грудью, которая колыхалась при каждом шаге. Топик обтягивал её, обнажая плоский живот, и в пупке поблёскивал пирсинг — маленький бриллиант, который ловил свет и разбрасывал искры. Мини-юбка едва прикрывала бёдра, а высокие шпильки делали ноги бесконечными. Она приближалась к стойке — медленно, уверенно, чеканя шаг.

Фрося выпрямилась. Грудь вперёд, зад назад — как говорят. Слегка улыбнулась, чувствуя, как уголки губ дрожат от напряжения.

— Добро пожаловать, Вероника Александровна, — сказала она приветливо, ровно. — Если пожелаете, ваш номер готов.

Вероника сняла очки — плавным, отработанным движением. Вставила дужку в край рта, прикусила её. Матая ногой, приподняв её на шпильке. Так-так. Оглядела Фросю с головы до ног — медленно, нагло, задерживаясь на талии, на бёдрах, на вырезе на спине. Взгляд её скользнул по бейджу, потом — в глаза.

— Приветик, — протянула она. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — Божечки. Евфросиния Марковна. Фрося, что ли?

Фрося промолчала. Просто стояла — спокойно, по инструкции. Улыбка не сходила с губ, но в глазах — ни тени смущения.

— Я могу вам чем-нибудь помочь, Вероника Александровна? Сопроводить вещи в номер?

— Ай какая, — Вероника усмехнулась, и в этой усмешке было что-то острое, как лезвие. — Учёная. Или дрессированная. Нет у меня вещей. Не видно, что ли?

Она обвела рукой себя — от топика до мини-юбки. Пирсинг в пупке блеснул, грудь колыхнулась под тонкой тканью.

— Могу предложить напитки, — продолжила Фрося.

— Бе. Не хочу. — Вероника скривилась, как от кислого. — Где эта ваша? И действительно странно — почему она не здесь?

Она замолчала. Секунд на десять. Осматривала холл — медленно, внимательно, будто искала подвох. В чём прикол? В чём подстава? Губы её беззвучно шевельнулись, складываясь в не озвученное ругательство. Потом снова посмотрела на Фросю — в упор.

— Ну, су... Фроська. Или как там тебя. Я в номере. Сообщи своему начальству, что Вероника Александровна приехала. Поняла?

— Да, мэм.

— Мэээм. — Вероника передразнила, растягивая гласную. — Хрен. Ничего не говори этой «жирной корове».

Она развернулась — резко, так что юбка взметнулась, обнажив длинную линию бедра. Быстрым шагом направилась к лифту. Потом резко остановилась. Повернулась. Ткнула в Фросю пальцем — длинным, с идеальным маникюром.

— Ты. Жду тебя через час у себя. Попробуй только опоздать или не прийти. Ферштейн?

Фрося кивнула. Медленно, не отводя глаз.

— Так-то, — бросила Вероника.

И через минуту скрылась в лифте. Створки сомкнулись беззвучно. Фрося стояла, чувствуя, как колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Как горят щёки. шёлк. Как внизу живота тянет, пульсирует, наливается горячей тяжестью.

Спустя минуту подошёл Виктор Иванович. Неслышно, как всегда, — только тень мелькнула по мраморному полу. Он остановился рядом, оглядел Фросю с головы до ног — по-отечески, без наглости. В глазах его светилось что-то тёплое, чуть насмешливое.

— Ты как, принцесса? — спросил он негромко. — Я смотрю, молодец. Чего она хотела?

Фрося открыла рот, чтобы ответить, но Виктор Иванович уже поднял ладонь — мягко, останавливая.

— Ладно, не отвечай. Не моё дело.

Он повернулся и пошёл на своё место — грузно, неспешно, как медведь. Фрося смотрела ему вслед, чувствуя, как в груди что-то сжалось — благодарность? Или просто одиночество? Она хотела было его окликнуть. Слово уже вертелось на языке — «Виктор Иванович». Но остановилась. Сама. Вдохнула — глубоко, до боли в рёбрах, — и выдохнула. Шёлк платья натянулся на груди, соски проступили сквозь ткань, и она почувствовала, как стринги врезались в кожу, как низ живота отозвался тупой, тянущей болью.

Она взяла трубку. Набрала диспетчерскую. Не дожидаясь ответа, заговорила — ровно, чётко, будто читала с листа:

— Алло, диспетчер. У комнаты 601 постоянно должен дежурить официант и техперсонал. Если не висит табличка «не беспокоить» — пусть узнают, всё ли хорошо, и спросят, что нужно. Доложить мне незамедлительно.

Пауза. В трубке — тишина, потом шорох.

— Да, и мне срочно нужен мой телефон. Пришлите сотрудника на ресепшн.

— Будет выполнено, — ответил женский голос. Коротко, без вопросов.

Фрося положила трубку. Медленно. Рука чуть дрожала — от адреналина, от усталости, от чего-то ещё, что копилось в ней с самого утра. Она оперлась ладонями о стойку, наклонилась вперёд. Внизу живота пульсировало — туго, горячо, настойчиво.

Она закрыла глаза на секунду. Всего на секунду. И увидела перед собой Веронику — как та стояла, прикусив дужку очков, как матала ногой, приподняв её на шпильке, как ткнула в неё пальцем. «Жду тебя через час. Попробуй только опоздать». Фрося выпрямилась. Поправила платье — короткое, обтягивающее, почти ничего не скрывающее. Провела ладонями по бёдрам, чувствуя под пальцами тепло кожи сквозь тонкий шёлк. Час. У неё есть час.

Спустя пару минут появилась Екатерина из техперсонала. Неслышно подошла, остановилась в шаге от стойки — невысокая, в серой униформе, с бледным, чуть усталым лицом.

— Вызывали, Евфросиния Марковна?

— Ох, да. Добрый день, Ека... — Фрося запнулась, но Катя мягко перебила:

— Просто Катя.

Фрося кивнула. Не до формальностей.

— Катя, возьмите ключ. Шкафчик семьдесят семь. Принесите, пожалуйста, из рюкзака телефон. Не надо весь рюкзак. Не бойтесь, доверяю. Только очень быстро.

Катя кивнула — коротко, без лишних слов — и скрылась за поворотом. Шаги её затихли где-то в глубине коридора. Фрося осталась одна. Оперлась ладонями о стойку. В холле было тихо. Только где-то далеко, за стеклянными дверями, шумел фонтан, да по мрамору пола скользили тени от пальм в кадках.

Через пять минут Катя вернулась. Несла телефон в руке — бережно, как что-то хрупкое.

— Вот, Евфросиния Марковна. Как просили. Что-то ещё?

— Нет, спасибо. Можете быть свободны.

Катя кивнула и скрылась в коридоре — к комнатам для персонала. Фрося взяла телефон. Пальцы дрожали — мелко, противно, — и она с трудом попала в сообщения. Набрала: «ЖДУ». Отправила.

Анна появилась незамедлительно. Будто стояла за углом. Вошла в холл — стремительно, но без спешки, — нежно-голубое платье обтягивало её тяжёлую грудь, коса тяжело покачивалась за спиной. Осмотрела холл — быстро, цепко. Потом повернулась к Фросе.

— Где?

— Ушла в номер.

Анна нахмурилась. Тонкая морщинка пролегла между бровей.

— Я сейчас не буду спрашивать, почему ты меня не предупредила. Об этом мне расскажешь потом. Что она сказала?

Фрося вкратце рассказала — ровно, без эмоций. Не упоминая об оскорблениях в адрес Анны. Про «жирную корову» — ни слова. Про «попробуй только опоздать» — сказала. Про «жду через час у себя» — тоже.

Анна задумалась. На несколько секунд. Смотрела сквозь Фросю — куда-то в стену, в прошлое. Потом взглянула на время. Потом — на Фросю.

— Смотри и слушай. Эта пиз... — она одёрнулась, прикусила губу. — Не знаю, как сказать мягче. Личность. У нас с ней разные взгляды на жизнь. Больше пока тебе знать не надо ничего. Года полтора назад ей приглянулась моя воспитанница. Администратор, которую я растила здесь. Ну и в качестве своей ненависти или мести она решила её подставить. На глазах у своей матери. В общем, как я ни пыталась — её уволили. Да и мне выговор с лишением годовой премии. Самое интересное — не знаю, как и что она сказала моей подопечной, но через месяц та работала уже в её отеле. А на мою попытку поговорить я получила только ответ, что я не человек и использовала её для достижения своих целей. А ведь с этой... личностью мы были лучшими подругами когда-то. Ладно. Это лирика.

Анна тряхнула головой, отбрасывая косу за спину. Волосы хлестнули по воздуху — тяжело, черно.

— Нужно понять, что делать. К ней я тебя не отпущу. Хотя... — она прищурилась, и в чёрных глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие. — Может, и стоит поиграть на её самолюбии? Технически я на ресепшене. Ты можешь отлучиться. Девочка моя, ты же не натворишь глупостей там, с ней? Не отвечай. Знаю, нет. Но послать тебя к ней — это как белую овечку к волку. Сама пойду? Нет. Ты сразу будешь под прицелом. Сгнобит за невыполненный указ. Сука!

Она выдохнула — резко, сквозь зубы. Фрося вздрогнула. Анна заметила, чуть улыбнулась — уголком губ, тепло.

— Ты этого не слышала.

Фрося кивнула.

— Пойдёшь ты, — сказала Анна. Голос её стал тише, но твёрже. — Ты не из тех неженок домашних. В боях бывала. И не раз за свою жизнь. Ты мне веришь? Ты в моей команде?

Фрося кивнула. Уверенно. Не отводя глаз.

— Да.

Анна выдохнула — почти неслышно. Протянула руку и коснулась пальцами щеки Фроси. Легко, как перышком. Тёплые подушечки скользнули по скуле, по линии челюсти, задержались на секунду у уголка губ.

— Я верю тебе. «И в тебя», —прошептала она.

Потом отдёрнула руку. Выпрямилась. Голос снова стал деловым.

— Иди. Сделаем вид, что ты мне ничего не говорила, и я тебя отпустила на обеденный перерыв. Как раз по времени. Поиграем по её правилам.

Фрося кивнула. Чуть улыбнулась — одними губами. И пошла к лифтам. Шёлк платья скользил по бёдрам при каждом шаге, стринги чуть смещались, каблуки звонко стучали по мрамору. Она чувствовала, как взгляд Анны скользит по её спине — по вырезу, по позвоночнику, по ягодицам. Чувствовала, как внизу живота пульсирует — туго, горячо. И как где-то в груди — там, где сердце — разливается что-то тёплое, почти нежное.