Да! — тихо, вслух произнёс он. - Она нашла своё, на импровизированной виселице, которая никак раньше, не помещалась в её планах.....

Вместе с этим, он продолжал наблюдать за молоденькой брюнеткой, школьного возраста, которая была в жёлтом, плотно облегающем тело, купальнике. Она позволяла небольшим волнам, ласкать свои стопы. Возле неё вертелся парень постарше, и радуя шутками её уши, всё пытался касаться к её участкам тела значительно активнее, под предлогом не бояться холодной воды. По пляжу, по своему обычаю, прогуливался старомодный старик, в соломенной шляпе, с короткими ровными полями. Он был одет в троечку, не смотря на тёплую погоду. На его жилетке свисала цепочка, от больших, спрятанных во внутренний карман старых часов. В руках была трость, и на ногах, штиблеты. Он поздоровался с Алоизиусом, поворачиваяcь в его сторону. - С ещё одним Божьим днём! — поприветствовал он скрипучим голосом мечтающего старика, лежавшего на шезлонге. Алоизиус ответил ему знаком руки.

— Ох уж эта молодёжь, - заскрипел далее подошедший, указывая в сторону молодой пары.

— Посмотрите, как он обхаживает её! Ведь совсем не знакомый...

— А сейчас не нужно знакомства, - лениво ответил Алоизиус.

— В наши времена, - продолжал старик в шляпе. — Мы имели совсем иные подходы к дамам. -

Да, совсем иные, - неохотно поддержал разговор Алоизиус.

— Вы только посмотрите на этого наглеца, - не унимался незнакомец. — Он готов затащить её в постель. Хватает, понимаешь ли её, за всякие части. Купаться ему захотелось...В наше время, мы очень долго обхаживали наших избранниц, прежде, чем наконец, просто поцеловать их.

— Да, Вы правы, - сонно кивнул Алоизиус. — В наше время, всё было совершенно по другому.

— Я человек старой формации, - продолжил Бригс, назвавший свою фамилию Алоизиусу, - и требую такого же, от других. Но этот болван, просто на глазах переходит все границы приличия. Вы только гляньте на него. Где воспитание? Где чувство такта?

— Молодёжь, не мы, - зевнул Алоизиус. — Они все максималисты. Хотят сразу, и всё.

— Постель для них, как самоцель, - согласился Бригс. — Затащить в неё, и прощай любимая.

— Постель, - усмехнулся Алоизиус. — Да, постель. Какая крайность...

— Я бы таким в школе, ставил бы постоянно D, E, F! Он тупица! Ничего не знает, как только распускать руки, - сокрушался Бригс. — И эта.., - продолжал он. — Готова на всё, чтобы только её лапали. Её родители, видимо богатые люди. Потому что только у богатых, такие вольные девицы. Деньги, делают всё.

— И власть, - добавил Алоизиус.

— Эх власть, власть, - качнул головой Бригс. — У нас очень мягкая власть. Я бы таких, вешал!

— Кого Вы имеете ввиду? — оживился Алоизиус.

— Да всех, - отмахнулся Бригс.

— Вы рассматриваете это, как уровень воспитания? — поинтересовался Алоизиус.

— Да так..., - постарался ретироваться Бригс. — Я вспылил. Конечно же нет. Разве можно до такого дойти?

— Ну, а как, Вы оцениваете эту девушку, как мужчина? — пытливо спросил Алоизиус.

— Её...? — посмотрел в сторону девицы Бригс. — А Вы любите молоденьких?

— А кто их не любит? — усмехнулся Алоизиус.

— Знаете, - заговорщическим тоном ответил Бригс. — Если уж пошёл, такой доверительный разговор между нами, то скажу Вам — я всё время прохаживаюсь по пляжу, только ради того, чтобы созерцать этих милых бездельниц.

— Ага..., - задумчиво ответил Алоизиус. — Так Вы, старый греховодник?

— Ну, есть немного.., - улыбнулся глазами Бригс. — Все мы из одного теста, как мужчины, которые не прочь помечтать, и пофантазировать.

— Значит, Вы сейчас ревнуете эту девочку, к данному повзрослевшему парню? — заискивающе произнёс Алоизиус.

— Ну, если хотите, да....! — признался Бригс.

О-о! Мы с Вами с одного теста...! — отреагировал Алоизиус. — Наконец то, мы друг другу признались.

— А в чём ещё услада в жизни? — кивнул головой Бригс. — Всё живое построено на этом! -

В этом и есть понятие рая, - согласился Алоизиус.

— Именно так! — подтвердил Бригс. — Древние викинги, мечтали попасть в Вальхаллу, чтобы иметь вечное блаженство. Мусульмане, стремятся попасть в это блаженство, чтобы иметь неисчислимое количество таких вот в жёлтых бикини. Ведь, что такое блаженство, в человеческом понятии, Вы сами знаете.

— Да, - задумчиво подтвердил Аллоизиус. — Кажется, знаю...

— А всякие нравственники, - продолжал Бригс. — Сами того-же желая, начинают брюзжать о приличии и всякой там чуши, о чистоте....

— Именно так, - подхватил Алоизиус. — Каждый лжец, хочет представить себя правильным, чистым и честным, купаясь в своих скрытых грязных пороках, выставляя себя напоказ, как цельного человека. Мимикрия в обществе у всякого пошлого гада, вполне естественное поведение, живого организма в природной среде.

— Да, - согласился Бригс. — Это бессознательное, автоматическое желание, показать себя в обществе примерным, становясь на более высшую ступень, с закрытым чемоданом, набитым до верха пороками извращенца.

— Одни, признают в себе извращенца, - с загадочной улыбкой ответил Алоизиус. — А другие, хорошо зная себя, всячески лгут, даже самим себе, что они таковыми являются. Как говаривал Бог — всякий человек, ложь! -

Что-ж, - акцептировал Бригс. — У нас оказалось, очень приятное знакомство. Пойду теперь и, тихо вздрочну, в безлюдье, - подло, сдержанно, захихикал Бригс. -

Что-ж, желаю приятного наслаждения.., - по дружески ответил Аллоизиус.

— Я умею фантазировать в этих случаях, - охотно сказал Бригс. — Ну, знаете там, всякие вольности... Вплоть, до перекрытия кислорода, чтобы не брыкалась...

— А мне остаётся, только, вспоминать..., - ответил вдогонку удаляющемуся Бригсу, Алоизиус.

Он распластался на шезлонге, поглаживая через плавки свой член. Он вспомнил ту....Ну как-же. Он часто о ней вспоминает. И вот теперь, он погрузился в свои услады, стараясь вспомнить новые подробности. Кажется да, у неё же были, такие шершавые колготки. То, что они были тёмными, это сразу привлекло его внимание. Но он забыл, что они были тогда шершавыми, как на ощупь, так и на звук. Она же шла, как-то особо, как-будто её ноги, слегка заплетались, и от того, они шуршали. Он следил за ними, идя сзади. Может, это не было привычной походкой данной девочки, а было её состоянием прострации, из-за страха перед неизвестностью. От того, её ноги слегка путались. Но его, это сильно подогревало.

Он снял её на улице, на рынке. Она высматривала какие-то овощи. Он смотрел на неё со стороны и, кажется, даже трясся от страсти. Затем, он следовал за ней, находя это глупым и странным, если не смешным.

Он! завоеватель, даже стеснялся к ней подойти, чтобы предъявить спонтанный арест, для «выяснения обстоятельств». А «выяснение обстоятельств», это код для взлома любой свободной личности, чтобы начать распоряжаться ею, ограничивая в правах, и учинять ей допросы с пристрастием в стенах казематов. И в данном городе, об этом уже шёл печальный слух.

Ему потом очень было не ловко, когда они молча, оба шли долго через городской район, к той заветной закрытой школе, где он уже повесил двух девушек, перед её стенами. И вот теперь, он вёл её, как полную, новую загадку. Он знал на вкус тех девчонок. Но эта...! Он сам не заметил, как он стал в данных делах гурманом. От того что, то ли ему показалось, то ли действительно так, но две сестры близняшки, оказались разными на вкус. И вот теперь, эта. Абсолютно неизведанная, стоявшая на рынке. Любой мужчина, проходя мимо, отметил бы вскользь её стройные ноги в облегающих их тёмных колготках. А он, Алоизиус, проявляет дерзость до того, что может попробовать теперь и эту...

И вот: она молчит, и просто идёт. Идёт, потому что он заставил её идти в нужном для себя направлении. Он молчит, и идёт за своим «вулканом», который шуршит колготками, и ох..., как это выматывает силы! Они ещё не пришли, а он уже задыхается от перевозбуждения. Как-то он сказал себе, будучи уже здесь, в оккупированном тылу, что он повесит только одну, и это ему будет достаточно на всё оставшееся время. Лишь только попробовать один раз...Ведь они же так мечтали в своё время в школе, в тайных разговорах между друзьями. Но он повесил уже четверых, но с каждым новым разом, он весь трясся от волнения, словно собирался это сделать лишь в первый раз. И да, он замахнулся на человека, который ему не принадлежал.

Кто спорит? У него есть все права это сделать. Но она не партизан, не сброд, в который вписали всех, кто по национальности безоговорочно подлежал немедленному уничтожению. Она же девушка! Фрейлейн - что в моральном плане, уже несёт в себе осуждение и презрение. Но, именно поэтому, ему хотелось делать то, что уже считалось слишком дерзким, дурным и неприемлемым. И он срывает это табу, влекомый мясницким угаром. Ведь он в своё время, со сверстниками же об этом мечтал, грезил, долго фантазировал, подробно и сладострастно рассказывая своим единомышленникам все свои воображаемые действия с Сабиной, или Соней, которые были на виду у них. И теперь, он ведёт вот эту, чтобы это сделать...Вновь и вновь — это сделать. Это глупо, это скверно, это бессмысленно, это позорно. И это наказуемо. Во всяком случае, должно быть наказуемо. Но он ведёт её. Ведёт её в одну из местных школ. Ведёт её туда, где они будут уже наедине, где всё для этого готово. Где голодный, внутренний зверь, начнёт свой омерзительный пир, причмокивая в поедании запретной плоти, проглатывая её вместе с трусами, колготками, туфлями, высасывая все гендерные соки. И самый знаменательный момент, что это как-раз будет происходить опять же в школе. Пусть не в той, что в воспоминаниях о своих друзьях, которые были с ним идентичны, относительно тайных проделок с девочками. Но всё-же...В школе! Жизнь даёт ему карт-бланш, чтобы воплощать сладкие мечты как-раз в том месте, откуда они зарождались.

И вот, они уже на месте. В вестибюле всё разбросано. Здесь нет ни директоров, ни учеников. Здесь они — только двое. Он будет здесь душить. Он будет здесь её душить. Но она идёт. Идёт мимо всего этого хлама нагромождений. Идёт, словно жрица любви, которую он снял за деньги. А ведь она была только что на рынке. Она смотрела на овощи. А значит, у неё были совершенно другие планы. Она пошла бы назад совершенно другой дорогой, которая вывела бы её к подруге, к домашнему уютному убежищу, к кругу хороших друзей. Но он повёл её туда, куда хотел он. И она шла. Это фантастично! Но она шла. Ни в каком эротическом сне, он не испытывал сейчас столько накопленного сексуального адреналина. Неужели только военная форма, в один момент, оседлала юную кокетку, которая теперь послушно поднималась по лестнице на подэтаж школы, чтобы зайти в бывшую комнату завхоза, начиная полностью подчиняться его воле?

Он указал на кардиган, который нужно было снять, и уронить его на грязный пол.

Она опустила виновато голову, а он осматривал её, пока не указал, что теперь нужно снять и платье.

Она угрюмо стала расстёгивать верхние маленькие пуговицы, чтобы затем снять платье через голову. После этого, она стояла уже в белом лифчике и обтянутых чёрных колготках. Они были особенно прозрачны в районе таза, где под ними отсутствовали трусики. Её лобок выпирал, и он охватил его ладонью, словно большой апельсин. Её голова вздрогнула, но услышав одобрительное хмыканье офицера, посильнее сжавшего лобок, робко подняла на него глаза, и через силу улыбнулась.

— Где вы? Где вы мои друзья? — шептал он на своём, проглаживая самым длинным пальцем снизу через колготки то место, где была щель.

— Вы только посмотрите, - продолжал он. — Вы только посмотрите, что творится.....

Он сменил руку, а правой рукой, взял аккуратно её за горло. Он продавливал его, следя за глазами девушки. Её ресницы моргали. Она то пыталась улыбнуться, то выразить несогласие.

— Ты уже давно приговорена, - шептал он ей. — И настал день твоего наказания.

Девушка не понимала, что он ей говорил, но по его лицу, она пришла к тому, что ей придётся пережить расставание с девственностью. Странно, но в этот момент, её это не пугало, словно она получила огромную дозу анестезии. Уже пережитый, сильный стресс, с момента ареста, выставил перед её душой крепкий, непробиваемый щит. Она отнеслась к последующему, как к должному. Щекотание через колготки вагины, отправило её сознание не к нарушенным дневным планам, а к данному моменту, о котором она ещё двадцать пять минут назад, даже и думать не могла. Однако, такое мог сделать любой уличный хулиган на пути её следования. О подобных случаях она слышала, но вот теперь, и с ней такой случилось. Всё это не приятно, но в этих случаях, лучше не сопротивляться. Ведь до самого скверного, может и не дойти. И что самое главное, что по всей видимости, арест заключался как-раз в этом, а не в «выяснении обстоятельств».

И вот, он уже отпустил горло. Отнял руку, что была между её ног. По лицу видно, что затушевался. Опомнился. Даже извинительно улыбнулся. Дал знак, чтобы подождать. Вышел из комнаты. И вот уже, десять минут, как его нет. Вероятно, вообще сбежал. Он получил что хотел, и сбежал как трусливый проказник. Наверное, можно уже одеваться.

Дверь резко распахнулась, и появился он. Его лицо было приветливым и приятным. Во всяком случае, она увидела его таким, стоящим у распахнутой двери. Он подошёл, и вежливо предложил рукой пройти вперёд. После этого, он пошёл за ней, направляя её в разные двери. Тут, вышли они в какое-то помещение, напоминающее бывшую кухню данной школы. Он бережно взял её за плечо, и повёл к табурету, над которым в потолке, был вмонтирован большой, железный крюк. Он подвёл её вплотную к табурету, и по-дворянски, начал приглашать обыгранными жестами, чтобы вступить ей на этот табурет. Он делал это с улыбкой, и девушке ничего не оставалось, чтобы с ответной улыбкой, несколько робко, взойти на него.

— Гюго, - с театральным пафосом, прокомментировал он её нахождение на табурете. — Виктор Мари Гюго!

Она не поняла связи табурета с Гюго, но на всякий случай улыбнулась.

— Эсмеральда, - добавил он.

В мыслях девушки пронеслось, что данный человек, имел отношение к театру и литературе, задумав по ходу, или продумав до этого, создать вне театра, какую-нибудь креативную сцену, о которой он мечтал среди своих театральных коллег, которые забраковали его авангардный замысел. Возможно, он заключался в чём-то не традиционно дерзком, натурализованном, с элементами неприличия. Театральные энтузиасты, зачастую выглядят странными и не предсказуемыми, стремящиеся во что бы то ни стало, хотя бы себе одному, создать свой замысел в интровертной, камерной обстановке. И девушка всего за несколько секунд, объяснила всё это себе в своём простом лексиконе, изобилующим словами «дурак, театральный чудак, сценическо-чокнутый».

Ей довелось читать «Собор Парижской Богоматери», и она поняла, что он увидел в ней сцену с Эсмеральдой, которая в его видении, засела в его инновационной голове. И девушка чувствовала себя в естественной неловкости, которая пришла на смену страху. Она уже была на грани протеста, с заявлением своих прав, но осторожность, подсказывала ей, держаться в узде.

Офицер подправлял её фигуру, стоящую на табурете. Ноги с двух сторон, придавливал ладонями, чтобы они были плотно сомкнуты. Выправлял плечи, чтобы они были расслаблены. Зашёл сзади, сложив её запястья в перекрестии, где после этого, и вовсе их очень быстро и ловко чем-то связал. Девушка не успевала сосредотачиваться на мыслях, которые могли бы ей что-то объяснить. А в это время, он уже стоял перед ней на другом табурете, вынимая из кармана нечто из отрезка бельевой верёвки, или крепкого, белого шнура. Он мастерски сделал из него петлю, другой конец которого быстро закрепил на крюку. При этом, он всё время хитро улыбался, как-бы гипнотизируя при этом девушку своим улыбчивым взглядом. Она глядела в его глаза, отвечая им той же глупой улыбкой.

Он взял её за плечи, чтобы чуть приподнять на носках её тело, после чего, он просунул её голову в петлю через подбородок, быстро сомкнув её на шее через боковой узел.

Похоже, пленница сумела этот момент пропустить из-за смешанных мыслей, и не понятной увлечённостью его лица. А он, успел отвязать шнур на крюку, чтобы подтянуть его конец, выпрямляя шнур строго вертикально, что делало петлю более жёсткой, ощутимо придавливающей шею. После этого, он опять зафиксировал шнур на крюке, сказав себе, - Кажись всё в порядке.

Девушка уже не могла стоять свободно на табурете. Ей приходилось быть на чуть приподнятых носках. Поэтому, её ноги, немного «гуляли», не находя хорошего положения. А он, продолжал ей улыбаться, показывая своим взглядом, как-бы понимание её неловкости. В ответ, арестованная пыталась улыбнуться ему, но её лицо уже было более озабоченным. В вихрях раздумий, она не находила никакого ответа, видя во всём этом, только необъяснимый абсурд. Эротическая экзекуция была вне компетенции комсомолок. Девчонка только почувствовала, что чьи-то руки, опять вонзились пальцами через колготки в её вымя, чрезмерно массируя его.

В её глазах потемнело. Вероятно, лёгкая асфиксия давала о себе знать. Не обходилось здесь и без стресса. Её пуританское сердце, стало плохо справляться с такими повышенными нагрузками.

В зоне влагалища, что-то теплело и росло. Оно уже стало вырастать в нечто такое, что готово было растопить её изнутри.

Её голова, отказывалась держать вертикальное положение, и готова была лечь на плечо, если бы не натянутый шнур, который не позволял ей делать это.

А он - рычал. Он в своём безумном рвении, выкинул через плечо все свои философские копания о чести, сраме, презрении. Он упёрся в её вагину, которая была скрыта от всех на рынке. И вот теперь, в этом месте, колготки частично расслоились, и через них, он почувствовал на пальцах много тепла, расползающегося по ним. Это липкое, в меру густое тепло, было белого цвета, которое он отправлял в свой рот, где пальцы опять направлялись к вагине, и опять доставляли оттуда белую субстанцию в рот. Обмякшая от оргазма девушка, давно бы упала на пол, засыпая в головокружительной неге. Но её держал шнур, на котором она почти повисла, ибо ноги стояли ещё на табурете.

Её вкус был сногсшибательным для Алоизиуса, поперхнувшегося уже несколько раз, из-за поспешного глотания.

Он сделал это! Он попробовал её, когда никто другой, не мог её попробовать. Его школьные друзья, ликовали перед его глазами, показывая большим пальцем вниз.

Он схватил её покрепче между ног, зажимая промежность, и поднял повыше, чтобы перевернуть ногой табурет. После этого, он медленно стал опускать тело девушки, пока короткий шнур, позволял это делать, вследствие чего, опускание затем застопорилось, и началась казнь.

Он казнил её за её красоту. Казнил за чёрные колготки. Казнил за молодёжные вольности, позволяющие носить колготки без трусов. Казнил за её молодость и ветреность, где пуританство, когда-нибудь не спасёт девственность.

И он, попробовал на вкус её девственность, и чувствовал огромный прилив сил и возможностей, чтобы вновь и вновь совершать такое.

Задушенная комсомолка, послушно висела на шнуре. Её шея вытянулась из-за переломленных шейных позвонков, от чего голова на вытянутой шее, опрокинулась подбородком вверх, ибо резкий шнур, оттягивал эту голову вверх, от тела, которое эту же голову не отпускало.

Сюрреалистический вид. Именно такое, и хотел предать автор своей Эсмеральде.

Алоизиус взялся за торчащий в плавках член. Это воспоминание, заставило его лениво подняться с шезлонга, чтобы зайти в море, и там от души промаструбировать. И молодая пара, что продолжала стоять у воды, никак ему в этом не мешала.