# Часть 1. Инициация

Артём скинул ссылку вечером, в воскресенье. Без объяснений — просто ссылку и пару слов: «Попробуй, прикольная штука». Я посмотрел превью в маркете. Какое-то приложение без названия, без описания, с одной-единственной серой иконкой — круг с чем-то вроде стрелки внутри. Рейтинг отсутствовал. Количество загрузок — пустое поле. Последнее обновление — два дня назад.

Я перечитал сообщение Артёма. Артём не был из тех, кто раскидывается ссылками на всякий мусор. С другой стороны, в последние дни он стал какой-то... не то чтобы странный, но другой. Спокойнее, что ли. Обычно он мог разнестись из-за контрольной или из-за того, что кто-то занял его место в столовой, а теперь реагировал на всё с таким ровным равнодушием, будто ему вообще было всё равно. Я списал это на настроение. У людей бывают такие периоды.

В понедельник утром, за завтраком, я всё-таки нажал «установить».

Приложение скачалось за пару секунд. Иконка появилась на экране — тот же серый круг со стрелкой. Я тапнул по ней.

Экран был почти пустым. Белый фон, тонкая строка ввода с плейсхолдером «Номер телефона» и снизу кнопка «Продолжить». Никаких логотипов, никаких приветственных баннеров, никакой рекламы. Я ввёл свой номер.

Пришло SMS с кодом. Я вбил цифры в следующее поле, которое появилось на том же белом экране без анимации — просто новая строка ввода.

«Регистрация завершена», — написал экран. Потом текст сменился: «Статус: бета-тестер».

И всё. Больше ничего. Ни меню, ни настроек, ни разделов. Просто белый экран с этой строкой. Я подождал секунд десять, думал, что-то подгрузится. Ничего.

Я свернул приложение, допил чай, сунул телефон в карман. Ну, прикольная штука. Как и обещал Артём. Настолько прикольная, что в ней буквально нечего делать.

— --

Первым уроком в понедельник была история.

Я пришёл в класс минут за пять до звонка, сел на своё место — третья парта у окна, прямо за Артёмом. Артём уже сидел, что само по себе было необычно. Обычно он залетал за минуту до начала, а тут сидел, разложил тетрадь, смотрел в окно. Но выглядел он утомлённым. Какое-то ватное безразличие во всём теле, будто он уже отработал смену, а день ещё даже не начался. Я кинул ему приветственный кивок, он обернулся, кивнул в ответ. Нормально, без эмоций.

— Слышь, — сказал я негромко, — я скачал то приложение.

— Ну и как? — Он не обернулся, просто чуть повернул голову.

— Там ничего нет. Белый экран, «статус: бета-тестер», и всё.

— Ага, — сказал Артём. И больше ничего. Ни «подожди», ни «попробуй позже», ни «зайди вечером». Просто «ага» — и снова в окно.

Я хотел спросить, в чём вообще смысл, но в этот момент дверь класса открылась и она вошла.

Первое, что я заметил — это была не та одежда. Я три года ходил на историю, и у меня в голове закрепился вполне конкретный образ: тёмная или светлая блузка, застёгнутая под самое горло, юбка ниже колена — серая, чёрная, иногда тёмно-синяя. Иногда жакет. Волосы до плеч, очки в тонкой оправе. Всё строго, всё на месте, всё закрыто.

Сегодня на ней была бежевая блузка с декольте, из которого виднелся край белого лифчика. Блузка была заправлена в короткую юбку в горошек, которая заканчивалась выше колена. На ногах — туфли на шпильке, которых я раньше не видел. Волосы были те же — тёмные, до плеч — очки те же, в тонкой оправе. Но всё остальное...

Это не было шокирующим, но бросалось в глаза. Она прошла к столу, положила журнал, и класс зашушукался. Сзади кто-то тихо сказал: «Это она чего, на свидание после уроков собралась?»

Я поймал себя на том, что смотрю на неё чуть дольше, чем обычно, и быстро отвёл взгляд. Артём впереди не шевельнулся — или не заметил, или ему было всё равно. Он вообще весь вид у него был такой, будто он решил вести себя максимально корректно: ни provocаций, ни споров.

— Тетради с домашним на край парты, — сказала она обычным тоном.

Я полез за тетрадью. Когда клал на край, мельком глянул на неё снова. Она стояла у стола, перелистывала журнал. Блузка при движении чуть натягивалась на груди, декольте обозначалось резче. Я снова отвернулся.

Ладно. Личное дело. Может, у неё свидание после уроков. Может, просто захотелось. Не моё дело.

— --

Урок начался. Она открыла журнал, даже не глядя на класс, спросила:

— Артём, ты подготовил параграф?

Я наклонился вперёд, прислушиваясь. Артём ответил ровно, без капли вызова:

— Да. Параграф сорок второй, реформы Александра Второго. Крестьянская, земская, судебная, военная.

Она подняла на него взгляд поверх очков.

— Хорошо, — сказала она. Пауза. — А почему именно в таком порядке?

— Хронологическом.

— Хронологический порядок не всегда означает логический, — сказала она, и в её голосе появилась нотка, которую я не сразу понял. Не злость — скорее, подозрение. — Ты отвечаешь так, будто вызубрил. Ты понимаешь связь между реформами?

— Да. Крестьянская создала условия для земской, потому что— — начал Артём.

— Достаточно, — перебила она. — Ты слишком спокойно отвечаешь.

Я нахмурился, глядя на спину Артёма. Слишком спокойно? Это теперь недостаток? Я видел, что Артём реально старается не отсвечивать, не спорить, отвечать так, чтобы к нему нельзя было придраться. Но она, казалось, именно это спокойствие его и раздражало.

Она отвернулась к доске и начала писать дату. Артём сидел тихо, не шевелясь. Но я чувствовал, что она оборачивается на него чаще, чем на остальных. Каждый раз — короткий, цепкий взгляд, будто она пыталась в чём-то убедиться.

Урок шёл. Артём не поднимал руку, не перебивал, не спорил. В какой-то момент она задала вопрос классу — что-то про даты земской реформы — и никто не ответил. Я сам не помнил, поэтому промолчал. Артём тоже промолчал. Она посмотрела прямо на него.

— Артём?

— Я не уверен в ответе, — сказал он. Это было правдой, я по его голосу понял — он действительно не помнил.

— Ты не уверен, — повторила она. — Ты, который всегда уверен. Который всегда готов поспорить. Теперь вдруг не уверен.

— Я просто не помню дату, — сказал Артём всё тем же ровным тоном.

Она прищурилась. Потом отвернулась.

— Одна тысяча восемьсот шестьдесят четвёртый год, — сказала она классу. — Запишите.

Дальше она вела урок, но я заметил, что каждый раз, когда Артём просто сидел и слушал, она словно злилась ещё больше. Не явно — не кричала, не делала замечаний. Просто её движения становились чуть резче, мел в руке стучал по доске чаще, она начинала фразу и обрывала её на полуслове.

Я наклонился вперёд, тихо:

— Слышь, ты что ей сделал?

Артём чуть повернул голову, не оборачиваясь.

— Ничего.

— Она на тебя смотрит. И злит тебя.

— Я знаю.

И всё. Никаких объяснений. Просто «я знаю» — и снова к конспекту, к своему ровному, невозмутимому спокойствию.

Я откинулся на спинку стула. Между ними что-то было. Какая-то история, о которой я не знал. Но его спокойствие — вот что было по-настоящему странным. Наша учительница истории умела давить. Артём же сидел под этим давлением — а оно было, я его чувствовал даже со своей парты — и не реагировал. Как будто её раздражение отскакивало от него, как от стенки. И парадокс в том, что именно это, похоже, бесило её сильнее всего.

— --

Звонок прозвенел. Класс зашуршал рюкзаками.

— Артём, останься, — сказала она, не глядя на него.

Я задержался у двери, укладывая учебник в рюкзак. Видел, как Артём встал и закинул рюкзак на плечо.

— Мне нужно на следующий урок, — сказал он. Я даже обернулся — в его голосе прозвучало что-то похожее на сдавленность.

— Я поговорю с твоим следующим учителем, — ответила она ровно, без раздражения, без тепла. Деловым тоном. — Это займёт несколько минут. Тебе нужно обсудить твою успеваемость.

Последние ученики вышли. Я тоже шагнул в коридор, но обернулся. Артём стоял у парты, будто колеблясь. Что-то в её голосе заставило его остановиться. Он сел обратно. Дверь закрылась.

Я стоял в коридоре, прислушиваясь к гулу перемен, и думал: что за «обсуждение успеваемости» такое, что нельзя отложить на после уроков?

Мог бы подождать его у двери, но решил не лезть. Если он захочет — расскажет. У всех есть свои дела. Я пошёл к шкафчикам. По дороге достал телефон и открыл приложение. Белый экран. «Статус: бета-тестер». Ничего нового.

Я закрыл его и убрал в карман.

Пустышка. Красивая, лаконичная, минималистичная — и абсолютно пустая. Артём, может, и нашёл в ней что-то интересное, но я — нет.

А странности с учительницей — это его дело. И её дело. У людей бывают свои истории, в которые не обязательно лезть. Я запомнил, как она на него смотрела, как злилась без причины, как он сидел под этим взглядом — ровный, спокойный, и как она заставила его остаться после звонка. Запомнил — и пошёл дальше.

# Часть 2. Первый опыт.

Учительница вошла в класс, и я машинально отметил: сегодня юбка ещё короче - тёмная, чуть выше середины бедра. Белая блузка без рукавов, декольте открыто так, что когда она наклоняется к журналу, видно край бежевого кружева. Три дня подряд один и тот же новый стиль. Я уже не пытался понять, с чем это связано - развод, весна, новая жизнь. Просто констатировал.

Артём сидел впереди, как обычно я - сразу за ним. Он не обернулся, когда она вошла. Даже не поднял голову от телефона, пока она не поздоровалась.

— Доброе утро. Открываем учебники, страница сто четырнадцать.

Голос ровный, деловой. Она села за стол, положила журнал, поправила блузку - жест, который за три дня стал привычным. Раньше она так не делала. Раньше она носила закрытые блузки под горло и юбки ниже колена и не поправляла ничего, потому что поправлять было нечего.

Я открыл учебник. Сто четырнадцатая - параллельные восстания, таблица причин и следствий. Скучно. Я скользнул взглядом по спине Артёма - он сидел неподвижно, ручка в руке, но не записывал. Смотрел в учебник, но, кажется, не читал.

Урок шёл нормально. Она объясняла, задавала вопросы, кто-то отвечал. Лёха с первой парты путал даты, Денис шептался с задней парты. Обычный урок. Я записывал, иногда поглядывал в окно, иногда на Артёма - он так и не шевельнулся до середины урока.

Потом она стала ходить между рядами.

Это тоже стало привычным. Каждый урок она прохаживалась вдоль парт, заглядывала в тетради, останавливалась. Вчера она замедлила шаг у парты Артёма. Сегодня она шла медленнее, чем обычно, и я заметил, что на ней чулки - тёмные, без подвязок, матовые, плотно облегающие икры. Я не помнил, носила ли она их раньше. Наверное, нет.

Она остановилась у второй парты - у Артёма. Наклонилась, заглянула в тетрадь. Он что-то тихо сказал, я не расслышал. Она выпрямилась, кивнула, пошла дальше. Прошла мимо меня, и я уловил запах духов - близко, отчётливо.

Потом она вернулась к столу и продолжила объяснять.

Я слушал вполуха. Таблица причин и следствий. Параллельные восстания. Мне пришло в голову, что три дня нового стиля учительницы - это тоже своего рода параллельное восстание против прежнего стиля. Я усмехнулся про себя.

— Валера.

Я поднял голову.

— Ты записываешь?

— Да, - сказал я. - Записываю.

— Тогда повтори, какие три причины указаны для восстания в Лионе.

Я посмотрел в тетрадь. Там было полстраницы - я действительно записывал, но лионские восстания были на прошлой странице, и я не помнил, добрался ли до них.

— Экономические причины, - сказал я. - Социальные. И... политические.

Она смотрела на меня поверх очков. Тонкая оправа, тёмные глаза.

— Это три причины вообще, Валера. Не лионского восстания. Ты вообще различаешь восстания или для тебя они все одинаковые?

Кто-то сзади хихикнул.

— Различаю, - сказал я. - Просто они все примерно по одним и тем же причинам происходят. Можно и обобщить.

Я сказал это спокойно, без вызова. Я действительно так думал - в учебнике все восстания сводились к одному и тому же набору причин, просто в разном порядке. Но прозвучало это, видимо, не так, как я задумывал.

Она выпрямилась. Руки легли на стол.

— «Можно и обобщить», - повторила она. - Спасибо за методологический совет. Может, ты ещё решишь, что учебник можно не читать, потому что там всё одинаково?

— Я не говорил, что не надо читать, - сказал я.

— Ты сказал, что можно обобщить. Это значит, что детали не имеют значения. А они имеют. Особенно когда я спрашиваю конкретно.

Снова хихиканье с задней парты. Лёха обернулся ко мне с сочувственной ухмылкой.

— Ладно, - сказала она. - Раз ты так хорошо обобщаешь, после урока останешься. Мы разберём лионские восстания подробно.

Я пожал плечами.

— Хорошо.

— Без «хорошо». Просто останешься.

Она вернулась к объяснению. Я посмотрел на затылок Артёма - он не повернулся, не шевельнулся. Как будто ничего не произошло.

Звонок прозвенел через двадцать минут, которые тянулись как сорок. Класс собирался медленно - кто-то копался в рюкзаке, кто-то досматривал что-то в телефоне. Артём встал, закинул рюкзак на плечо и пошёл к двери, не оглядываясь. Я хотел окликнуть его, но он вышел раньше, чем я открыл рот.

— Валера, - сказала учительница, не поднимая головы от журнала. - Я сказала - после урока.

— Я остаюсь, - сказал я.

Последние ребята выскользнули за дверь. Денис подмигнул мне на выходе. Я показал ему средний палец - он засмеялся и закрыл дверь.

В классе стало тихо.

Она сидела за столом, перелистывала журнал, что-то подчёркивала. Я стоял у своей парты, рюкзак на стуле. Ждал. Окно было приоткрыто - с улицы доносились голоса с переменки, далёкий звон баскетбольного мяча о асфальт.

— Подойди, - сказала она, не поднимая головы.

Я вышел из-за парты и подошёл к столу. Она сидела, склонив голову над журналом, очки сползли на кончик носа. Бежевое кружево лифчика виднелось из-за края блузки - прямо передо мной, потому что она сидела, а я стоял, и угол был такой, что декольте открывалось полностью. Кружево, гладкая ткань, край чашки, облегающей грудь. Я отвёл глаза.

— Открой учебник, - сказала она. - Страница сто четырнадцать, второй абзац.

Я открыл учебник, положил на край стола. Наклонился, чтобы посмотреть. Она тоже наклонилась - к учебнику, показывая что-то пальцем - и в вырезе блузки я снова увидел край лифчика. Ближе, чем раньше. Ткань телесного цвета, кружевная кайма, мягкая линия груди над чашкой. Она не поправила блузку.

— Вот, - она ткнула пальцем в абзац. - Три причины. Не «экономические, социальные, политические». Конкретно. Назови.

— Повышение цен на хлеб, - прочитал я. - Безработица среди ткачей. И... недовольство муниципальной реформой.

— Вот. - Она выпрямилась. - Это конкретно. Это детали. А не твоё обобщение.

Она откинулась на спинку стула. Юбка задралась чуть выше - тёмная ткань, загорелые бёдра, край чулка. Я стоял прямо перед ней, и юбка сидела так, что между ней и чулком была полоска кожи. Я смотрел на учебник. Потом на стол. Потом на стену за её спиной.

— Понял? - спросила она.

— Понял.

— Хорошо. Тогда садись и перепиши таблицу. Полностью.

Она встала, обходя стол, и жестом указала на стул с её стороны. Я сел. Она осталась стоять рядом - так близко, что я чувствовал духи. Наклонилась, чтобы взять ручку со стола, и юбка снова сдвинулась. Я сидел, и она стояла, и угол был - я не мог не видеть. Под тёмной юбкой - телесные трусики. Тонкая ткань, гладкая, плотно прилегающая. И - я моргнул - по краям трусиков, сверху, тёмные волосы. Несколько прядей, выбившихся из-под края. И ниже, где ткань натянулась - контур, мягкая линия, половые губы, частично прикрытые тканью, частично - нет.

Я уставился в учебник. Текст расплывался. Сердце стучало - не быстро, а тяжело, как будто каждый удар был в два раза больше обычного. Я чувствовал, что краснею, и это было хуже всего - я не мог контролировать лицо, и она стояла рядом и могла видеть.

Она не торопилась.

Она взяла ручку, выпрямилась, но не отошла. Стояла рядом, просматривала что-то в журнале. Я переписывал таблицу, и буквы не складывались в слова, потому что я видел периферийным зрением её бёдра, край чулка, линию трусиков. И она не поправляла юбку. Не отодвигалась. Стояла так, будто это было нормально - будто она не замечала.

Может, и не замечала. Может, юбка просто задралась, и она не обращала внимания. Бывает. Юбки задираются, особенно короткие. Особенно когда наклоняешься. Это не обязательно... Я не мог думать. Тело думало за меня - жар в груди, тяжесть внизу, пульс в висках. Я сжал ручку и заставил себя писать следующую строчку. «Безработица среди ткачей - 1789». Буквы кривые.

Она отошла к окну. Я выдохнул. Она стояла спиной ко мне, смотрела на улицу - руки вдоль тела, тонкие запястья, белая блузка без рукавов, линия спины. Потом обернулась.

— Допишешь - покажи.

— Да.

Я писал. Она стояла у окна. Я старался не смотреть, но взгляд возвращался - ноги в чулках, линия бёдер, тёмная юбка, которая сидела слишком коротко и слишком открыто для учительницы, которая три недели назад носила закрытые блузки под горло.

Три недели. Нет - три дня. Три дня нового стиля. Но мне казалось, что это длится дольше.

Я дописал таблицу. Встал, подошёл к ней. Она стояла у окна, и когда я подошёл, она повернулась, взяла тетрадь. Полистала.

— Вот, - сказала она. - Это лучше. Видишь, когда конкретно - запоминается.

— Да, - сказал я.

— Можешь идти.

Я забрал тетрадь, сунул в рюкзак. Вышел. В коридоре было пусто - перемена, все на улице. Я прислонился к стене у двери и закрыл глаза.

Сердце колотилось. Руки чуть дрожали. Я видел - до сих пор видел, с закрытыми глазами - телесные трусики, тёмные волосы, контур. Жар в паху, тяжёлый, настойчивый. Я сглотнул. Открыл глаза. Потолок, стены, шкаф с бумагами у двери. Обычный школьный коридор.

Что это было?

Вариант первый: ничего. Юбка задралась, я увидел то, что увидел. Случайность. Короткая юбка, наклон, угол. Она не знала. Не замечала. Бывает.

Вариант второй: она заметила, но не придала значения. Юбка задралась, она знала, но не торопилась поправлять, потому что - ну, потому что. Не думает об этом. Не парится. Женщины носят короткие юбки и не парятся. Это не обязательно сигнал.

Вариант третий: она сделала это нарочно. Показала. Хотела, чтобы я увидел.

Третий вариант был - нет. Нет, это бред. Она учительница. Она отчитала меня за обобщение. Она заставила меня переписать таблицу. Это наказание, а не... что? Сексуальное домогательство? За обобщение лионских восстаний?

Я тряхнул головой. Пошёл по коридору. Ноги шли, голова не работала. Я был возбуждён - тупо, физически, как будто тело жило отдельно от мозга. Я видел её ноги, её бельё, её волосы, и это не уходило. Я пытался думать о лионских восстаниях. О таблице. О чём угодно. Не получалось.

На лестнице я столкнулся с Артёмом. Он стоял у окна на площадке, смотрел на улицу. Рюкзак на одном плече.

— Ты что тут? - спросил я.

— Ждал, - сказал он.

— Кого?

— Тебя.

Я остановился. Он смотрел на меня - спокойно, без выражения. Как вчера, когда она спросила его про домашнее задание. Ровный взгляд, ровный голос.

— Зачем?

— Просто. Как прошло?

— Нормально, - сказал я. - Переписал таблицу.

— Ага.

Он помолчал. Я смотрел на него и думал - не о нём. О ней. О том, как она стояла рядом. Как не отодвигалась. Как юбка задралась и она не поправила. И Артём стоял тут, и она вчера замедляла шаг у его парты, и сегодня наклонялась к его тетради, и он сказал ей что-то тихо, что я не расслышал.

И вдруг всё сложилось - не окончательно, но с неприятной ясностью. Она ведёт себя странно не из-за меня. Не из-за моего обобщения. Она отчитала меня, потому что была в раздражённом состоянии. А в раздражённом состоянии она была - из-за Артёма? Или нет, не из-за него, а... вокруг него. Три дня нового стиля, три дня резкости, три дня замедленных шагов у его парты. Артём - центр. Я - побочный эффект. Она накричала на меня, потому что была на взводе. А на взводе она была из-за чего-то, что связано с ним.

— Артём, - сказал я. - Что у тебя с ней?

— С кем?

— С учительницей.

Он посмотрел на меня. Секунда, две.

— Ничего, - сказал он.

— Три дня она ходит мимо тебя и замедляет шаг. Три дня она одевается... - я замолчал. - Ты что-то сделал?

— Нет.

— Она тебя отчитывала раньше?

— Нет.

— А сейчас?

— Сейчас - нет. Она проверяет домашку. Как всегда.

Он говорил ровно, без пауз, без запинок. Как будто отвечал на вопросы по форме. Я смотрел на него и не понимал - он не хочет говорить, или ему правда нечего сказать.

— Ладно, - сказал я. - Пошли на физру.

Мы пошли по коридору. Я молчал. Возбуждение немного отступило - не до конца, но думать стало легче. И я думал: она раздражена, раздражение связано с Артёмом, а я попал под раздачу. Потом она оставила меня после урока, и... и что? И ничего. Юбка задралась. Я увидел. Случайность. Побочный эффект её общего состояния - короткая юбка, раздражение, невнимательность к тому, как она сидит и стоит.

Это объяснение мне нравилось больше. Не потому что оно было правдоподобнее, а потому что оно было безопаснее.

На физре я бегал кросс и думал не о ней. О приложении. Белый экран, «Бета-тестер. Статус: активен». Три дня - и ничего. Может, это и правда пустышка. Артём сказал «само разберётся» - может, он пошутил. Или сам не знает, что это. Я достал телефон после кросса, пока ждал следующего урока. Открыл приложение. Белый экран, строка статуса. Ничего нового.

Сунул телефон в карман.

— --

Дома я переоделся, поужинал, сел за домашку. История - сто шестнадцатая, следующая таблица. Я открыл учебник, и меня снова накрыло - не мыслями, а телом. Жар, тяжесть, воспоминание: телесные трусики, тёмные волосы, линия. Я отложил ручку. Потёр лицо. Достал телефон - не специально, просто привычка, проверить сообщения.

На экране висело уведомление. Не от мессенджера. От приложения.

Я открыл.

«Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована. Интенсивность импульса: низкая. Статус: успешно.»

Я смотрел на экран. Белый фон, чёрный текст. Ничего больше - ни кнопок, ни меню, ни пояснений. Просто сообщение.

Эмоциональный эпизод. Направленная реакция. Зафиксирована и скорректирована.

Я перечитал три раза. Слова были понятные, но вместе - нет. Что такое «эмоциональный эпизод»? Что такое «направленная реакция»? Какая «корректировка»? И - когда? Сегодня? Сейчас? Или раньше?

Я сел на кровать. Телефон в руке, экран светится. Я думал о трёх вещах одновременно: о трусиках учительницы, о ровном голосе Артёма и о слове «скорректирована».

Совпадение. Приложение три дня молчало, а теперь выдало сообщение, которое можно - если очень захотеть - привязать к сегодняшнему дню. Эмоциональный эпизод. Ну, да, я был возбуждён. Направленная реакция - на что? На учительницу? Скорректирована - кем? Чем?

Я закрыл приложение. Экран погас. Потом снова открыл - сообщение было на месте. Не исчезло. Не изменилось.

«Интенсивность импульса: низкая.»

Низкая. Я усмехнулся. Если то, что я чувствовал, когда она стояла рядом и я видел... - если это «низкая», то что тогда «высокая»?

Я закрыл приложение. Положил телефон на стол. Открыл учебник. Сто шестнадцатая. Таблица.

Не выходило. Я сидел над учебником и думал: раздражение она оставляет меня после урока я вижу её бельё приложеие пишет про «эмоциональный эпизод». Звенья цепи были, но связи между ними - нет. Или была, но я её не видел. Или её не было, и всё это - совпадение: короткая юбка, задравшаяся ткань, возбуждение, сообщение из пустого приложения.

Я записал: «Восстание ткачей в Лионе - причины: повышение цен на хлеб, безработица, недовольство реформой». Буквы были ровные. Руки не дрожали.

Телефон лежал на столе, экраном вниз. Я не стал его переворачивать.

# Часть 3. Соседка

В среду после уроков Артём сказал: «Пойдём ко мне, если не занят.» Сказал так, будто это не имело никакого значения - как «передай ручку» или «там дверь». Я не был занят, и мы пошли.

Дорога заняла минут пятнадцать. Артём шёл чуть впереди, в капюшоне, наушник в одном ухе, и почти не разговаривал. Я пару раз пытался завести разговор про вчерашнее - про учительницу, про то, что она меня оставила, - но он отделывался короткими «ну бывает» и «забей». В общем, как обычно.

Квартира у Артёма обычная - вторая парадная, третий этаж, длинный коридор, кухня слева, комната справа. Пахло чем-то вроде кофе и стиральным порошком. Мамы Артема не было - на кухонном столе лежала записка: «Ужин в холодильнике. Буду к восьмому. Мама.»

— Мамы нет до вечера, - сказал Артём, бросая рюкзак на стул. - Чай будешь?

— Давай.

Он поставил чайник и сел к столу, достав телефон. Я сел напротив. Кухня маленькая - стол, холодильник, окно, пара навесных шкафчиков. Между мной и Артёмом было не больше полуметра.

Чайник ещё не успел закипеть, когда в коридоре щёлкнул замок.

Я повернул голову. В кухню вошла женщина - лет тридцати, тёмные волосы собраны в хвост, симпатичная, среднего роста. На ней было летнее платье - тёмно-синее, чуть выше колена - и домашние тапочки. Она несла пакет с продуктами.

— Привет, - сказала она Артёму. Тон был привычный, бытовой - как к соседу или к человеку, которого видишь каждый день.

— Привет, - ответил Артём, не отрываясь от телефона.

Она поставила пакет на край стола, и я почувствовал лёгкий запах - не духи, а что-то вроде шампуня или геля для душа. Она посмотрела на меня.

— Это Валера, - сказал Артём, кивнув в мою сторону. - Мой одноклассник.

— Приятно познакомиться, - она чуть улыбнулась. - Я из соседней квартиры. Иногда захожу, если Марина Сергеевна просит что-нибудь проверить.

Я кивнул. Соседка. Ладно. Бывает.

Она начала разбирать пакет - молоко, хлеб, какие-то контейнеры - и складывала в холодильник. Артём по-прежнему смотрел в телефон. Чайник зашумел.

Я отодвинул свой рюкзак, чтобы освободить место на столе, и потянулся к сахарнице, стоявшей у стены. Локтем я задел контейнер, который соседка только что поставила на стол - он сдвинулся и упал, крышка отскочила, и по столу рассыпалась какая-то каша.

— Блин, - я вскочил, - извини.

Соседка замерла. Посмотрела на рассыпанную кашу. Потом на меня.

— Ты что делаешь? - Голос был ровный, но в нём появилась нотка, которая не оставляла сомнений: она злится. Не сильно, но конкретно - на меня.

— Я случайно. Локтем задел. Давай уберу.

— Не надо. - Она перехватила мою руку, которая тянулась к салфеткам. - Ты ещё разольёшь. Сядь.

Я сел. Она вытерла стол губкой, собирая кашу в кучу, и бросила губку в раковину с коротким стуком, который прозвучал громче, чем нужно.

— Неужели нельзя быть аккуратнее? - Она повернулась ко мне, скрестив руки. - Ты же в гостях, а не у себя дома.

— Извини, - повторил я. - Правда, не специально.

Артём даже не поднял голову. Чайник щёлкнул, отключившись.

Соседка села рядом со мной - не напротив, а именно рядом, на ту же сторону стола. Между нами осталось сантиметров двадцать. Я подумал, что это странно - мест было полно, можно было сесть и подальше. Но не сказал ничего.

— Вот что, - она повернулась ко мне всем корпусом. - Ты у нас в гостях, и ты же первый раз здесь. Можно было хотя бы посмотреть, куда лезешь.

— Я же говорю - случайно.

— Случайно, - повторила она, и в её голосе было раздражение, но не только раздражение. Что-то ещё - какой-то привкус, который я не сразу определил. Она смотрела мне в лицо, и взгляд был жёсткий, но при этом... пристальный. Не злой - сфокусированный.

Потом я почувствовал её руку.

Она взяла мою правую руку - ту, что лежала на столе - и опустила вниз, под стол. Движение было быстрым и уверенным, как будто она делала это не в первый раз. Она положила мою ладонь себе на бедро - на тёплую ткань платья - и прижала сверху своей рукой.

Я замер.

— Ты понимаешь, - продолжила она тем же тоном, каким выговаривала мне секунду назад, - что когда ты в чужом доме, нужно вести себя соответственно?

Моя ладонь лежала на её бедре. Ткань платья была тонкая, и я чувствовал тепло кожи под ней. Её рука поверх моей - крепкая, удерживающая.

— Да, - выдавил я. - Понимаю.

— Вот и хорошо, - она чуть сжала мою руку, прижимая сильнее к бедру. - А то приходит, всё ломает, и «извини».

Я не знал, куда смотреть. Артём сидел напротив, в полуметре, и по-прежнему смотрел в телефон. Лицо у него было такое же, как всегда - никакое. Он что-то листал. Я не мог понять, видит ли он, что происходит. Между нами был стол, и его руки были на столе, а мои - одна на столе, другая под столом, на бедре соседки.

Мозг работал на двух скоростях. Одна - паника и непонимание. Вторая - попытка объяснить. Может, она просто удерживает мою руку, чтобы я опять ничего не задел? Нет. Она положила её себе на бедро. Это не «не трогай». Это...

— Ты вообще слушаешь? - Она повернулась ко мне, и я почувствовал её дыхание - близко, на щеке.

— Слушаю.

— Тогда слушай внимательно, - она чуть двинула мою руку вверх по бедру. Не сильно - на пару сантиметров. Но этого хватило, чтобы я почувствовал край платья, задравшийся под пальцами.

Сердце стучало. Возбуждение поднималось быстро - как тогда, с учительницей, но сильнее, потому что здесь не было ни стола, ни тетрадей, ни учебника, ни хотя бы видимости нормального занятия. Здесь была просто кухня, и соседка держала мою руку на своём бедре, и выговаривала мне за пролитую кашу.

И тут я вспомнил.

Уведомление. «Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована.» Учительница разозлилась на меня - и потом стояла рядом, и не торопилась поправлять юбку. Соседка разозлилась на меня - и теперь держит мою руку на бедре.

Одна и та же структура. Раздражение - направленное на меня - и потом изменение поведения, которое к раздражению не имеет никакого отношения. Или имеет, но не так, как должно бы.

Приложение.

Я посмотрел на Артёма. Он убрал телефон в карман и встал.

— Мне нужно кое-что проверить на компе, - сказал он. - В комнате.

И вышел. Не оглянувшись. Не сказав ни слова соседке. Не посмотрев на меня.

Дверь в коридор закрылась. Мы остались вдвоём.

Соседка не отпустила мою руку. Наоборот - она чуть развернулась на стуле, и её бедро прижалось к моему. Моя ладонь скользнула выше, под ткань платья. Кожа была гладкая и тёплая. Она сжала ноги, прижимая мою руку плотнее.

— Ты, - она говорила тихо, но жёстко, - думаешь, что если ты одноклассник Артёма, то тебе всё можно?

— Я так не думаю...

— Думаешь. - Она подвинула мою руку ещё выше. Под платьем. Мои пальцы коснулись ткани трусиков - тонкой, тёплой от тела. - Ты пришёл и сразу начал всё трогать.

Я сглотнул. Пальцы лежали на ткани между её ног, и я чувствовал тепло - сильное, сосредоточенное. Она сжала бедра, и моя рука оказалась зажата.

— Извини, - прошептал я. Голос не слушался.

— «Извини», - передразнила она. - Ты только это и умеешь.

Она отпустила мою руку - но не отодвинула. Её пальцы легли поверх моих и направили. Под край трусиков. Я почувствовал волосы - мягкие, чуть влажные. Потом - складку. Тёплую, влажную, раскрытую.

Она выдохнула. Коротко. Как будто на секунду сбилась. Потом продолжила:

— Когда тебя приглашают в гости, - голос чуть дрожал, но она держала его, - нужно уважать чужое пространство.

Мои пальцы были между её ног, под тканью, и она сама направляла их - медленно, вдоль складки. Я чувствовал, как она влажная. Как её тело пульсирует под моими пальцами.

— Ты понимаешь? - Она сжала мою руку сильнее.

— Да, - я еле выговорил это.

— Вот и веди себя, - она двинула мою руку, прижимая к себе, - соответственно.

Она начала двигать мою ладонь ритмично - вверх и вниз, прижимая к набухшей плоти. Дыхание сбивалось. Она закусила губу, но продолжала говорить:

— В чужом доме... нужно... быть аккуратнее...

Её бёдра двигались навстречу моей руке. Она сжимала ноги, и я чувствовал, как напрягается всё её тело. Пальцы мои были мокрыми. Она направляла их - то к входу, то вверх, к набухшему бугорку, и прижимала, и двигала, и дыхание её становилось рваным.

— Ты... - она начала и не закончила. Бёдра дёрнулись. Она сжала мою руку так сильно, что стало больно, и замерла. Её рот приоткрылся. Глаза закрылись. Тело напряглось - и потом расслабилось, волной, от бёдер к плечам.

Она выдохнула. Длинно. Медленно.

Потом открыла глаза. Посмотрела на меня. Лицо было красным.

— Вот, - сказала она. Голос был хрипловатый, но она пыталась говорить ровно. - Вот так и нужно себя вести.

Она вытащила мою руку из-под платья. Мои пальцы были мокрыми. Она отпустила мою руку и отодвинулась на стуле.

Я сидел, не шевелясь. Возбуждение давило, пульсировало, было невозможно. Я не знал, куда деть руки.

Она посмотрела на меня. На мои штаны. На то, что там было очевидно.

— Встань, - сказала она.

— Что?

— Встань, я сказала.

Я встал. Ноги не держали. Она опустилась со стула на колени - под столом, между моих ног. Её руки легли на мои бёдра.

— Ты, - она расстёгивала ремень, и голос был всё ещё раздражённый, - думаешь, что тебе всё сходит с рук.

— Я...

— Молчи. - Она стянула молнию вниз. - Ты пришёл, всё разлил, и думаешь, что «извини» - это достаточно.

Её пальцы скользнули внутрь. Она достала мой член и наклонилась к нему. Тёплый воздух. Потом - губы. Мокрые, мягкие. Она обхватила головку и сомкнула губы.

Я вцепился в край стола. Колени подогнулись.

Она двигала головой медленно - вниз и вверх, обводя языком. Потом вынула и посмотрела вверх, на меня.

— Когда тебя приглашают, - она провела языком по стволу, - нужно уважать хозяев.

И снова взяла в рот. Глубже. Я чувствовал, как её язык работает по нижней стороне, как губы скользят, как она сжимает и отпускает.

— Ты... - она вынула на секунду, -. ..понимаешь?

— Да, - я не понимал ничего.

Она продолжала. Ритм ускорялся. Одна рука обхватила ствол и двигалась в такт рту. Другая легла мне на бедро, придерживая. Я чувствовал, как нарастает - снизу, из живота, горячей волной.

— Я... - я начал.

Она не остановилась. Только сжала губы сильнее, и язык ускорился, и рука - быстрее, быстрее.

Я кончил. В её рот. Она не отстранилась - сглотнула, и ещё раз, и медленно отпустила.

Потом встала. Поправила платье. Села на свой стул.

— В следующий раз, - сказала она ровным тоном, - будь аккуратнее.

Я стоял, вцепившись в стол, с расстёгнутыми штанами. Руки тряслись.

— Можешь застегнуться, - добавила она, не глядя на меня.

Я застегнулся. Сел. Мысли не складывались.

Соседка встала, забрала контейнер с остатками каши и ушла на кухню к раковине. Мыла его. Спиной ко мне. Как будто ничего не произошло.

Через минуту из коридора вернулся Артём. Сел на свой стул. Достал телефон.

— Чай остыл, - сказал он. - Поставить ещё?

— Давай, - ответил я.

Соседка закрыла кран, вытерла руки и вышла из кухни. В коридоре хлопнула дверь.

Я сидел и смотрел на стол. На мокрое пятно от каши, которое она не до конца вытерла. На сахарницу, из-за которой всё началось. На свой телефон, лежавший рядом с тарелкой.

Структура была та же. Раздражение - направленное на меня - и потом изменение поведения, которое не имело логической связи с причиной раздражения. Учительница разозлилась за шутку и не торопилась прикрываться. Соседка разозлилась за пролитую кашу и... сделала то, что сделала.

Но с учительницей ещё можно было объяснить. Стресс, отвлечённость, случайность. Соседкой - нельзя. Она почти меня не знала. Она взяла мою руку и положила себе между ног. Она направляла её. Она кончила. Она встала на колени. Это не случайность. Это не стресс. Это что-то, что произошло после раздражения, направленного на меня.

На меня. На бета-тестера.

Я достал телефон. Открыл приложение. Белый экран, строка статуса: «Бета-тестер. Статус: активен». Больше ничего.

Я закрыл приложение и убрал телефон.

Артём поставил передо мной кружку с чаем.

— Спасибо, - я взял кружку. Руки ещё подрагивали.

Артём сел напротив. Смотрел в телефон. Лицо - никакое.

— Артём, - я помолчал. - Ты...

Он поднял глаза.

— Что?

Я посмотрел на него. На его спокойное, скучающее лицо. Он знал что-то. Я был почти уверен. Но «почти уверен» - это не «уверен». И у меня не было ничего, кроме совпадения, которое могло быть совпадением.

— Ничего, - я отпил чай. - Спасибо за чай.

Он кивнул и вернулся к телефону.

Я допил чай, собрал рюкзак и ушёл. Артём сказал «давай» и не вышел проводить.

На лестничной клетке я остановился. Достал телефон. Открыл приложение.

Белый экран. Строка статуса. Потом - уведомление. Серое всплывающее окно, как в прошлый раз.

«Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована. Интенсивность импульса: средняя. Статус: успешно.»

Средняя.

С учительницей было «низкая». С учительницей она не торопилась поправлять юбку. Со средней - соседка кончила мне на руку и сделала минет.

Я закрыл уведомление. Экран снова стал белым.

Низкая - юбка. Средняя - вот это. А сильная?

Я стоял на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Пахло подъездом - краской, сыростью, чьим-то ужином. Лампа над лестницей мигала.

Негативный стимул, направленный на бета-тестера. Раздражение. Злость. Чем сильнее - тем сильнее реакция. Учительница была раздражена mildly - и реакция была низкой. Соседка разозлилась сильнее - и реакция была средней.

Я сжал телефон в руке.

Это можно проверить.

Не случайно. Не в потоке событий. А сознательно. Вызвать раздражение. Направленное на меня. Сильное.

И посмотреть, что произойдёт.

# Часть 4. Проверка

В четверг я снова пришёл к Артёму.

Не то чтобы он приглашал - я сам написал: «зайду после уроков, ладно?» Он ответил «ок» и больше ничего. Этого было достаточно.

Гипотеза жгла изнутри. Два случая - учительница, соседка - и в обоих одна и та же структура: раздражение, направленное на меня, потом сексуальное изменение поведения, не имеющее никакой логической связи с причиной. Низкая интенсивность - юбка. Средняя - полный контакт. Если правило работает, то сильное раздражение должно дать... что-то ещё. Что именно - я не знал. Но мне нужно было проверить.

На этот раз Марина Сергеевна была дома. Я услышал её голос из кухни ещё в прихожей - что-то про продукты, про «опять забыл». Артём кивнул на звук, снял кроссовки, я последовал за ним.

— Мам, это Валера, - бросил он, проходя мимо.

Марина Сергеевна обернулась от стола. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, миловидное лицо, домашний халат - обычный, махровый с поясом. Она улыбнулась коротко.

— Здравствуй, Валера. Проходи.

Обычная мама одноклассника. Ничего особенного.

Мы сели в комнате. Артём сразу уткнулся в телефон, я - в свой. Экран приложения по-прежнему показывал только «Бета-тестер. Статус: активен» и больше ничего. Я уже привык к этому пустому экрану - оно молчало между эпизодами, как выключенное, и оживало только когда что-то происходило.

Я думал о том, как спровоцировать раздражение. С соседкой вышло случайно - пролитая каша. С учительницей - шутка на уроке. Сейчас мне нужно было сделать это намеренно. И не что-то грубое, а достаточно мелкое, чтобы раздражение было настоящим, но не настолько сильное, чтобы меня выгнали.

Подошёл к кухне за водой. Марина Сергеевна мыла посуду. На столе - открытая пачка печенья, кружка с недопитым чаем. Я взял кружку, налил себе воды из чайника, и - будто случайно - задел локтем пачку. Печенье посыпалось на пол, несколько штук раскрошилось о плитку.

— Ой, - сказал я. Негромко. Естественно.

Марина Сергеевна повернулась, посмотрела на пол, потом на меня. Лёгкая морщина между бровей.

— Валера, будь добр, аккуратнее. Это же не твоя кухня.

— Извините, я не специально.

— Я понимаю, что не специально. Но если взял что-то - поставь на место. Это не сложно.

Тон был нормальный. Выговор хозяйки дома - не злость, а раздражение. Именно то, что нужно.

Я наклонился, собрал печенье, выбросил в мусорное ведро. Марина Сергеевна наблюдала, потом отвернулась к раковине. Я вернулся в комнату.

Сел на край дивана. Ждал.

Артём по-прежнему смотрел в телефон. Прошло минуты три. Потом из кухни раздались шаги.

— Артём, - голос Марины Сергеевны из коридора. - Ты опять не убрал в своей комнате? Я просила.

— Уберу потом, - ответил Артём, не отрываясь от экрана.

— Не «потом», а сейчас. Я устала повторять.

Она вошла в комнату. Халат слегка распахнулся при движении - я заметил белую ткань под ним, простой лифчик, ничего особенного. Она повернулась к Артёму, потом снова ко мне, и в этот момент что-то изменилось.

Раздражение не ушло - оно осталось на лице, в напряжённых уголках рта. Но к нему добавилось что-то ещё. Взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно. Она сделала шаг ближе, чем стояла до этого. Не к Артёму - ко мне.

— И ты тоже, - сказала она, обращаясь ко мне, хотя я не делал ничего нового. - Сидите тут оба, а я одна...

Она не договорила. Но не ушла. Стояла, и её взгляд скользнул по мне - не как смотрят на сына одноклассника. Быстрее, короче, но достаточно.

Я почувствовал знакомый холодок. Так было с учительницей. Так было с соседкой. Раздражение, а потом - внимание, которого не должно быть.

И тут я заметил кое-что другое. Марина Сергеевна появилась дома слишком вовремя - ровно тогда, когда я решил прийти. Артём не удивился моему визиту, не спросил зачем. И сейчас, когда мать вошла в комнату, между ними мелькнул короткий обмен взглядами - Артём поднял глаза от телефона на долю секунды, она едва заметно кивнула. Или мне показалось. Я не был уверен.

Каждое из этих наблюдений допускало бытовое объяснение. Может, она всегда приходит домой в это время. Может, Артём просто привычно отреагировал на мать. Может, я искал совпадения там, где их нет.

Марина Сергеевна продолжала выговаривать нам - мне, в основном, хотя Артём тоже получал. Она стояла рядом с диваном, жестикулировала, и при одном повороте халат распахнулся шире. Белый лифчик, простая ткань, гладкая кожа живота. Она не заметила. Или не придала значения.

Я посмотрел. Секунду, может - меньше. Но она поймала мой взгляд.

Раздражение вспыхнуло. Резко, как щелчок. Будто кто-то выкрутил громкость.

— Ты что пялишься?! - Голос стал выше. Непропорционально выше, подумал я. Будто реакция была чуть больше, чем должна быть. Будто кто-то подыгрывал.

— Артём, - она обернулась к сыну. - В свою комнату. Сейчас.

Артём поднялся без вопросов. Без единого слова. Сунул телефон в карман и вышел. За спиной матери, и я снова увидел этот короткий взгляд - не к матери, не ко мне. Куда-то мимо. Мимо нас обоих.

Дверь в его комнату закрылась.

Марина Сергеевна повернулась ко мне. Халат так и остался распахнутым - белое бельё, застёжка лифчика, мягкая ткань. Она не запахивала.

— Ты что, рассматриваешь нижнее бельё матери своего одноклассника? - Голос был злой, но в нём звучала какая-то странная нота. Не совсем естественная. Как актриса, которая немного переигрывает. - Это нормально, по-твоему?

— Я не... - начал я.

— Не «не». Я видела. - Она шагнула ближе. Ещё ближе. Расстояние, на котором женщина не стоит с одноклассником своего сына. - Вот это ты хотел увидеть?

Она расстегнула халат шире, потом - движение руки, пальцы под ткань лифчика - и вынула грудь. Просто, быстро, будто показывая улику в суде. Грудь была мягкая, светлая, с розовым соском. Она держала лифчик оттянутым вниз, и грудь лежала поверх ткани, открытая.

— Ну? - Она смотрела на меня сверху вниз. - Это то, на что ты пялился?

Сердце стучало. Я не мог ответить. Не потому что не знал что сказать - потому что всё тело превратилось в один пульсирующий нерв.

— Вам только этого и надо, - она говорила, и голос набирал обороты, будто её действительно несло. - Я же мать твоего одноклассника! Взрослая женщина! А ты...

Она схватила мою руку. Рывок - и прижала к своей груди. Моя ладонь уткнулась в мягкое, тёплое, и я почувствовал сосок под пальцами.

— Ты ведь этого хочешь? - Она держала мою руку, не давала убрать. - Вот, получай. Доволен?

Я не был доволен. Я был в шоке. Но тело реагировало независимо от разума - ладонь на чужой груди, тёплая кожа, и я чувствовал, как всё внутри сжимается в тугой узел.

Она смотрела вниз. На мои штаны. На то, что там стало очевидно.

— А так ты ещё и хочешь этого?! - Голос сорвался на крик. Не настоящий крик - театральный, как мне показалось. Но от этого не легче.

Она отпустила мою руку, отступила на шаг. Руки ушли под халат, и я увидел, как она стягивает трусы - белые, простые, хлопковые. Они упали на пол. Она перешагнула.

Потом она взяла мою голову обеими руками и притянула к себе - вниз, к низу живота. Я почувствовал запах - тёплый, живой, - и мягкие волосы, и под ними - влажные губы, складка, тепло.

— На, попробуй, - сказала она. - Ты этого хотел?

Моё лицо было прижато к ней. Я не дышал. Потом вдохнул - и её запах заполнил всё. Я не знал, что делать, но тело знало лучше меня. Язык - неуверенно, неловко - коснулся тёплой складки. Она вздрогнула, пальцы на моей голове сжались.

— Ну? - выдохнула она. Голос дрогнул, и раздражение в нём смешалось с чем-то, что я не мог определить.

Потом она отстранила меня. Резко, как отодвигают предмет.

— Доставай, - сказала она. Не объясняя, что. Я понял.

Руки тряслись. Я расстегнул ремень - тот самый, который расстёгивала соседка, - и штаны, и трусы. Член стоял, и это было очевидно, и стыдно, и невозможно скрыть.

Она повернулась спиной. Села мне на колени - прямо, тяжело, будто это было наказание. Я почувствовал её - мокрую, горячую, - она прижалась, и потом - движение бёдер, и она насадилась на меня.

Я застонал. Не смог сдержать. Это было - не то, что я представлял. Не то, что видел. Это было целиком, сразу, всё тело разом. Тесно, горячо, мокро, и она двигалась, и я не мог думать.

— Вот, - говорила она, двигаясь на мне. Спиной ко мне, и я видел её спину, распахнутый халат, рыжие волосы на шее. - Вот что вы все хотите. Мальчишки. Вам только одно нужно.

Она говорила, и двигалась, и каждое слово сопровождалось толчком. Я хватался за диван, за ткань, за воздух. Я не мог держаться.

— Я - мать твоего одноклассника, - повторяла она, и ритм ускорялся. - Взрослая женщина. А ты...

Я не слышал концовки. Всё слилось - её голос, тепло, трение, запах, диван под спиной. Я чувствовал, как она напрягается - внутри, бёдрами, спиной, - и вдруг она сказала:

— Не смей кончать в меня! Слышишь? Не смей!

И в этот момент она кончила. Я почувствовал - сокращения, волна, её тело сжалось вокруг меня, и я не мог - не мог -

Я кончил тоже. В неё. Не смог остановиться. Всё вышло разом, судорогой, и я вцепился в её бёдра и держал, пока не закончилось.

Она замолчала. Тело обмякло на секунду, потом она поднялась. Просто - встала с моих колен, как встают со стула. Трусы с пола - наклонилась, подняла, надела. Застегнула халат. Поправила волосы.

Потом посмотрела на меня. Один короткий взгляд - не злой, не мягкий. Как смотрят на выполненную работу. «Смотри у меня» - прочитал я в этом взгляде, хотя она не сказала ни слова.

Она вышла из комнаты. Шаги по коридору, дверь кухни, звук воды.

Я сидел на диване. Штаны расстёгнуты, член мягкий, мокрый. Руки тряслись. Я не мог собрать мысли в линию. Это был мой первый секс. С матерью одноклассника. На диване в их гостиной. Пока Артём сидел в соседней комнате.

Я застегнул штаны. Руки не слушались - ремень, пуговица, молния. Пальцы скользили. Я не чувствовал тела, кроме того, что всё ещё пульсировало - отголоски, эхо.

И тогда телефон завибрировал.

Я достал его. Руки тряслись. Экран, уведомление - то самое, знакомое:

«Эмоциональный эпизод обработан. Направленная реакция зафиксирована и скорректирована. Интенсивность импульса: высокая. Статус: успешно.»

Высокая.

Я смотрел на экран. Три случая. Три интенсивности. Низкая - юбка. Средняя - соседка. Высокая - Марина Сергеевна. Правило работало. Я проверил его сознательно, и оно сработало. Я вызвал раздражение - и получил результат. Не случайность, не совпадение. Закономерность.

Мелкие несоответствия - слишком удобное появление Марины Сергеевны, обмен взглядами с Артёмом, лёгкая театральность её гнева - всё это отступило куда-то на задний план. Может, совпадение. Может, нет. Это не имело значения. Я нашёл правило. Я проверил его. Оно работало.

Я закрыл уведомление. Экран снова показал пустое «Бета-тестер. Статус: активен».

Встал с дивана. Ноги ватные. Поправил футболку. Вышел в коридор.

Артём вышел из своей комнаты - будто услышал шаги. Посмотрел на меня. Ничего не спросил.

— Ладно, - сказал я. - Я пойду.

— Давай, - ответил он.

Я вышел на лестничную площадку. Дверь закрылась за спиной. Бетонные стены, запах подъезда, тусклый свет. Я стоял между этажами и чувствовал - не возбуждение, не страх, не стыд. Что-то другое. Спокойствие. Холодное, ровное, как экран приложения.

Я знал правило. Я проверил его. Оно работало.

Я был уверен, что контролирую процесс.

# Часть 5. Разбор полетов.

Чайник щёлкнул и затих. Марина Сергеевна сняла его с плиты, залила заварку кипятком и поставила на стол - круглый, накрытый клетчатой скатертью, вокруг которого уже сидели трое. Учительница - в очках с тонкой оправой, тёмные волосы до плеч - помешивала сахар в своей чашке. Соседка, как обычно с хвостом на затылке, сидела откинувшись на спинку стула и постукивала ногтем по краю блюдца. Артём занял место у окна, спиной к своей комнате.

— Кому ещё? - Марина Сергеевна подняла чайник.

— Мне, - сказала учительница, подставив чашку.

— Достаточно, - сказала соседка, прикрыв ладонью свою.

Марина Сергеевна налила учительнице и села сама. Четверо за столом. Окно было приоткрыто, с улицы доносился ровный шум вечерней улицы.

— Ну, - сказала соседка, - и какой у нас итог?

— Итог? - Учительница сняла очки, протёрла краем салфетки, надела обратно. - Итог, я бы сказала, предварительный. Но любопытный. Мальчик действительно вывел закономерность. Не сразу, но вывел.

— Он вывел то, что мы ему оставили, - сказала Марина Сергеевна, отпив чай. - Низкая, средняя, высокая. Прямо по лестнице.

— Это вы так подали, - сказала учительница. - Я работала в более щадящем режиме. Демонстрация, постепенное приближение, наблюдение за зрачками и вегетативными реакциями. По сути - классический педагогический контакт с контролируемой переменной.

Соседка фыркнула.

— Педагогический. Ты ему юбку задрала и наклонялась, пока он не рассмотрел всё.

— Я наклонялась, чтобы разобрать вопросы, - учительница не повысила голос, но чуть выпрямила спину. - То, что при этом происходило с одеждой, было частью естественного контекста. Я не торопилась поправлять - это методически обоснованная задержка. И, кстати, реакция была показательной. Зрачки расширились, дыхание изменилось, фиксация взгляда - всё это описано в литературе по подростковой сексуальности.

— Ты ему ещё лекцию прочитай в следующий раз, - сказала соседка.

— Не вижу повода для иронии, - учительница повернула чашку на блюдце. - Я работала в низком режиме. И работала аккуратно. Ты же сразу перешла к тактильному контакту.

Соседка чуть наклонила голову.

— А что, надо было полчаса юбку задирать? Он бы уснул. Нет, я сделала как сделала. Разозлилась - это было нетрудно, он реально кашу пролил - и направила его руку. Всё.

— Направила, - повторила Марина Сергеевна, глядя в чашку.

— Да, направила. Под платье, между ног. И знаешь что? Он не дёрнулся. Не отдёрнул руку, не отпрянул. Пальцы сразу начали двигаться. Неумело, торопливо, но двигались. - Соседка чуть усмехнулась, глядя в стол. - Я даже растерялась на секунду. Потом сообразила, что он просто первый раз трогает женщину. Ну и дальше уже проще.

Артём слушал, глядя в окно. Потом, не поворачивая головы, положил правую руку на колено соседки. Та замолчала. Его рука скользнула ниже - под юбку, между ног. Соседка не шевельнулась.

— Вот так? - спросил Артём. - И тебе понравилось?

Соседка шлёпнула его по руке - звонко, наотмашь, как нашкодившему. Но руку его со своего бедра не убрала. Артём убрал сам, спокойно, без спешки.

— Разговор идёт, - сказала соседка, обращаясь к нему. - Не сейчас.

— Ладно, - сказал Артём.

Соседка повернулась обратно к столу.

— Продолжаю. Дальше - минет. Он кончил быстро, я даже не старалась особенно. Но вот что интересно: после - ноль. Ноль эмоций. Как будто так и надо. Как будто это нормальный ответ на пролитую кашу.

— Он анализировал, - сказала учительница. - Не реагировал эмоционально, а фиксировал данные. Это, между прочим, признак аналитического склада. Я бы даже сказала - исследовательского. Он не просто наблюдал, он строил модель.

— Он строил ту модель, которую мы для него построили, - сказала Марина Сергеевна.

Повисла пауза. Учительница подлила себе чаю. Соседка постучала ногтем по блюдцу.

— Ладно, - сказала соседка, - Марин, расскажи ты. У тебя была высокая интенсивность.

Марина Сергеевна поставила чашку.

— Четверг. Он сам пришёл. Сам. Написал Артёму, что зайдёт. И я сразу поняла - он проверяет. Не просто зашёл в гости, а именно проверяет свою схему. Раздражение - реакция - контакт. Он решил, что если повторит вводные, получит результат.

— И получил, - сказал Артём.

— Получил, - кивнула Марина Сергеевна. - Потому что я знала, что он проверяет. Он рассыпал печенье - намеренно, это было очевидно. Локтем. Пачку. Кто локтем задевает пачку печенья на столе? Он стоял рядом, он мог взять рукой. Нет - локтем, мимоходом, будто случайно. Я сделала выговор, как и должна была. Потом вошла к вам в комнату - и дальше уже по плану.

— А он? - спросила учительница.

— Он смотрел. Когда халат распахнулся - он смотрел. Не отводил глаза, не смутился. Смотрел внимательно, как на учебный материал. И я поняла: он ждёт. Он ждёт, что я сейчас сделаю то, что делали другие. Что раздражение приведёт к... - она помолчала, - к тому, что было.

— И ты? - спросила соседка.

— Я решила, что раз он так хочет проверить - пусть проверяет. По полной. - Марина Сергеевна обвела взглядом стол. - Я его воспитала. Как мать одноклассника, которая обнаружила, что её гость пялится на её бельё. Что прилично? Прилично - объяснить. Наглядно. До конца.

Остальные трое переглянулись. Соседка усмехнулась. Учительница поправила очки. Артём не изменился в лице.

— Грудь, рука, лицо - между ног, - перечислила Марина Сергеевна ровным тоном. - Потом сверху. Он кончил внутрь, хотя я сказала не надо. Но это, я думаю, тоже часть его «эксперимента» - проверить, что будет, если нарушить инструкцию.

— Или просто не смог, - сказала соседка.

— Или так, - согласилась Марина Сергеевна. - Но после - опять ноль. Смотрит на меня, одеваюсь, выхожу. Он встаёт, собирается. Артём выходит из комнаты - молча. «Давай». И всё.

— Он уверен, что контролирует процесс, - сказала учительница. - Это главное. Он считает, что нашёл правило: раздражение реакция контакт. И что интенсивность зависит от силы раздражения. И что он может это применять.

— А на самом деле, - сказал Артём, - мы решали, что и когда произойдёт. Каждую стадию. Каждую интенсивность. Он думал, что провоцирует - а мы ждали его провокацию. Он думал, что анализирует - а мы давали ему ровно тот материал, из которого он должен был вывести именно это правило.

— И вывел, - сказала соседка. - Как хороший мальчик.

— Как предсказуемый мальчик, - поправила учительница. - Что, в сущности, и требовалось.

Марина Сергеевна встала, собрала чашки на поднос. Соседка потянулась, расправив плечи. Учительница достала телефон, посмотрела время, убрала обратно.

— Кстати, - сказала соседка, - про реакцию. Марин, ты помнишь, что было?

Марина Сергевна поставила поднос на край стола.

— Помню.

— И? - соседка чуть прищурилась. - Только «помню»?

— Помню всё, - сказала Марина Сергеевна. - И раздражение, и... остальное. Это не было... - она подбирала слово, -. ..только программа. Было своё. Но это не мешает делу.

— У меня тоже было своё, - сказала соседка, и в её голосе мелькнул вызов. - Когда он пальцами - неумело, но старательно. Тоже было.

— Я не спрашиваю, у кого было, - сказала Марина Сергеевна. - Я говорю: было - и было. Дело не в этом.

— Дело в том, - сказала учительница, - что смешанная реакция - раздражение плюс возбуждение - это именно то, что программа фиксирует и корректирует. Мы не теряем себя. Мы помним. Но... действуем. Это сложнее, чем просто «программа заставила». И проще, чем «я этого хотела».

— Я хотела, - сказала соседка просто. - И что?

— И ничего, - сказала учительница. - Просто фиксируем для полноты картины.

Соседка посмотрела на неё, чуть приоткрыв рот, словно собираясь возразить, но промолчала. Марина Сергеевна убрала поднос на кухню. Учительница достала очки, протёрла, надела.

Артём сидел, глядя в стол. Потом достал телефон.

Экран приложения - тот самый, лаконичный, тёмный. Но не тот, что видел Валера. Другой интерфейс. Другие поля.

Участник: Артём.

Роль: координатор.

Активный объект: Валера.

Статус: в процессе.

Артём знал это. Не впервые видел. Координатор - это было не новость для него, это было его ролью уже какое-то время. Он смотрел на экран, и лицо его не выражало удивления. Просто констатация. Просто статус.

— Что там? - спросила соседка, заглянув.

— Ничего нового, - сказал Артём. - В процессе.

— Ну, - сказала она, - и что? Продолжаем с ним или переходим к следующему?

Марина Сергеевна вернулась с кухни, вытирая руки полотенцем.

— Он уже думает, что всё понял, - сказала она. - Дальше будет либо наглеть, либо потеряет интерес.

— Наглеет - это контролируемо, - сказала учительница. - Потеряет интерес - придётся вводить нового.

— Или поднять ставки, - сказала соседка.

Артём не ответил. Он смотрел на экран. На строку «Роль: координатор». На «Активный объект: Валера». На «Статус: в процессе».

Координатор. Он - координатор Валеры. Он направлял. Он организовывал. Он решал, кто и когда. Он был не объект, не бета-тестер, не тот, с кем что-то делают. Он - тот, кто делает.

Но.

Если он - координатор Валеры, то был ли у него собственный координатор?

Вопрос пришёл не как озарение. Тихо, как тень на краю экрана. Артём не шевельнулся. Не изменился в лице. Просто - рядом с привычной строкой, которую он видел не первый раз, возник другой вопрос. Не к приложению. Не к женщинам за столом. К чему-то, чему он не знал названия.

— Артём? - позвала Марина Сергеевна. - Чай будешь ещё?

— Нет, - сказал он.

Убрал телефон. Посмотрел на стол, на чашки, на женщин, которые ждали решения. Соседка крутила прядь волос. Учительница записывала что-то в блокнот. Марина Сергеевна стояла у стола, сложив руки на груди.

— Подумаем, - сказал Артём.

— Ну, подумай, - сказала соседка. - Только не долго. Он же у нас сейчас «контролирует процесс». Чем дольше ждём, тем больше он уверится.

— Пусть уверяется, - сказал Артём. - Пока пусть.

За окном стемнело. Чайник на плите остывал. Учительница закрыла блокнот. Соседка встала, потянулась, кивнула на прощание и вышла. Марина Сергеевна убрала со стола. Артём сидел один.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Строка «Роль: координатор» - за ним. Вопрос, на который не было поля в интерфейсе, - тоже за ним. Но здесь. Рядом.

Артём не трогал телефон. Он сидел и смотрел в окно, за которым город жил своей обычной вечерней жизнью - фонари, машины, свет в окнах напротив. Всё как всегда.