2.Пальцы Анатолия едва коснулись влажной ткани, ощущая сквозь неё обжигающий жар, — и Лена резко сжала его запястье. Её хватка была неожиданно крепкой, почти стальной, и он замер, не понимая, что сделал не так. Она чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то хищное, голодное.

«Не трогай... ртом», — прошептала она тихо, но так, что каждое слово вдавилось ему в уши.

Анатолий сглотнул. Её пальцы разжались, и она отодвинула его руку в сторону. Он смотрел, как Лена медленно подцепила край трусиков — тёмная ткань отходила от кожи с тихим, влажным звуком, — и потянула их вниз. Трусики скользили по полным бёдрам, и с каждым сантиметром открывалась её кожа — розовая, распаренная, блестящая. Она подняла бёдра, стянула их до колен, потом сбросила совсем, и Анатолий увидел её.

Её щель была сочной, совершенно мокрой — соки блестели между опухших губ, стекая вниз, к ягодицам. Внутренние губы, тёмно-розовые и набухшие, выглядывали наружу, приоткрывая влажную, манящую щель. От неё шёл запах — тёплый, густой, чуть солоноватый, — и у Анатолия закружилась голова.

«Хочешь попробовать, как я вкусна на самом деле?» — спросила Лена, и её голос был низким, бархатным. Она смотрела на него сверху вниз, и её губы растянулись в медленной, ленивой улыбке. «Ложись на спину, мальчик, и дай мне показать, как сосать по-настоящему.»

Анатолий повиновался без раздумий. Он откинулся на спину, и матрас прогнулся под ним. Сердце колотилось в горле. Он смотрел, как Лена встаёт над ним — её колени по обе стороны от его головы, бёдра расходятся, — и опускается.

Первое прикосновение было влажным и горячим. Её пизда прижалась к его рту — мягко, но настойчиво, — и он ощутил её соки на губах, на подбородке, на щеках. Она была мокрой, невыносимо мокрой, и её вкус заполнил его рот — солёный, чуть сладковатый, с мускусной нотой, от которой у него свело челюсть. Он открыл рот, инстинктивно пытаясь лизнуть, но она прижалась сильнее, размазывая влагу по его лицу, и он захлебнулся.

«М-м-м...» — его мычание утонуло в ней.

Тем временем её руки скользнули вниз, к его джинсам. Пальцы нащупали пуговицу, и он услышал, как она расстегнулась — тихий, сухой щелчок. Молния поползла вниз, и его хуй вырвался наружу, твёрдый и мокрый, пульсирующий в прохладном воздухе комнаты. Лена обхватила его ладонью — её рука была тёплой и влажной от её же соков, — и Анатолий дёрнулся бёдрами, глухо застонав ей между ног.

Она начала дрочить его медленно. Невыносимо медленно. Её пальцы скользили по стволу от самого основания до головки, размазывая капающую слизь, и каждый штрих был пыткой — нежной, издевательской, от которой хотелось выть. Она сжимала чуть сильнее у основания, потом ослабляла хватку, проводила большим пальцем по вене на головке, и Анатолий выгнулся дугой, задыхаясь.

Её пизда прижималась к его рту, и он лизал — жадно, неумело, захлёбываясь её соками. Его язык скользил между губами, ощутив бархатистую, скользкую внутренность, и она качнула бёдрами, вжимаясь в его лицо. Её клитор, маленький и твёрдый, тёрся о его нос, и он попытался поймать его губами, но она двигалась, не давая ему сосредоточиться.

«Да... вот так, голодный мальчик, » — прошептала она, и её голос дрожал. Её рука продолжала скользить по его хую — вверх, вниз, — и он чувствовал, как напряжение скручивается внизу живота, как яйца наливаются тяжестью. Он хотел кончить. Хотел излиться ей в руку, но она не давала ему этого — её темп был слишком медленным, слишком выверенным, и каждый раз, когда он подходил к краю, она чуть замедлялась, ослабляла хватку, и он стонал от отчаяния.

Её соки заливали ему лицо. Они стекали по щекам, затекали в нос, и он дышал ртом, жадными, хриплыми вдохами, перемешая их лихорадочными движениями языка. Он лизал её, как мог — глубоко, жадно, — и она постанывала над ним, тихо, сдавленно, и её бёдра подрагивали.

«Тише...» — шептала она, но её рука двигалась всё быстрее, и её пальцы сжимали его хуй крепче, и он знал, что она тоже близко.