Кровь и семя гладиаторов

Над Римом небо алело от крови гладиаторов и закатов, а под ним — в тени мраморных колонн — пили густое вино и наслаждались жизнью, которую дарили им боги и рабы...

Глава 2. Обряд посвящения: живые вместо дерева

Паланкин останавливается у виллы Клавдии, что на склоне Палатинского холма. Ливия берёт меня за руку и ведёт через внутренний двор, где журчит фонтан и пахнет розами. Служанки бесшумно скользят мимо, опуская глаза. Всё здесь дышит богатством и покоем — и каким-то сладким, чуть терпким запахом, который я не могу определить.

Мы входим в триклиний. Здесь уже ждут.

В центре, на широком ложе, возлежит Клавдия. Я видела её раньше на форуме, но никогда не была близко. Клавдия — высокая, статная, с копной тёмно-рыжих волос, уложенных в сложную причёску, из которой выбиваются непослушные пряди. У неё лицо римской матроны — правильное, чуть тяжеловатое, с полными губами, которые сейчас расплываются в ленивой, оценивающей улыбке. Глаза зелёные, с золотыми искрами, и в них читается та самая пресыщенность, которую Ливия носит в себе, но у Клавдии она выписана крупнее, ярче, как у женщины, которая давно перестала считать свои грехи. На ней лёгкая, почти прозрачная столу цвета шафрана, открывающая плечи и высокую грудь. Она не встаёт при нашем появлении, только приподнимается на локте и манит пальцем, приглашая подойти.

— Ливия, дорогая, как я рада тебя видеть, — голос у неё низкий, чуть хрипловатый, как будто она только что проснулась или много пила. — А это, должно быть, твоя младшая сестра. Та самая, о которой ты столько рассказывала.

Я чувствую, как лицо заливается краской, но делаю шаг вперёд, стараясь не опускать глаз. Клавдия смотрит на меня так, как рассматривают дорогую вещь перед покупкой — внимательно, с лёгким прищуром, оценивая каждую деталь.

Рядом с Клавдией, на соседнем ложе, сидит Сервилия — миниатюрная, почти хрупкая девушка с пепельными волосами, собранными в простой пучок, из которого выбиваются тонкие пряди. Ей, наверное, около двадцати, но она выглядит моложе — тонкие черты лица, бледная кожа, большие голубые глаза, которые смотрят с почти детским любопытством. Однако в этом взгляде чувствуется что-то острое, внимательное — она не упускает ни одной детали. На ней простая белая туника без украшений, но из-под подола видны стройные ноги и босые ступни, словно она чувствует себя здесь как дома. Она слегка улыбается мне, и улыбка у неё тёплая, но в глазах — та же искра, что у Ливии и Клавдии.

Третья девушка стоит у окна, прислонившись плечом к колонне. Её зовут Корнелия, и она самая высокая из всех — почти на голову выше меня. Ей около двадцати двух. Она смуглая, с тёмными, почти чёрными волосами, стянутыми в низкий узел, открывающий длинную шею и выразительные ключицы. У неё густые брови, тёмные глаза, в которых плещется спокойная, даже ленивая уверенность, и острые скулы, придающие её лицу почти мальчишескую жёсткость. На ней короткая туника без рукавов, открывающая сильные руки и ноги — видно, что она не чужда физическим упражнениям, возможно, она любит охоту или езду на лошадях. Она не улыбается, но смотрит на меня прямо, без смущения, и в этом взгляде есть нечто большее, чем просто интерес — вызов.

Я чувствую, как меня рассматривают со всех сторон. Я стою между ними — самая младшая, почти девочка в их компании. Мои волосы, светло-русые, мягкими волнами спадают на плечи, лицо ещё хранит юношескую округлость, но губы уже тронуты той припухлостью, которая появляется у женщин. Мои глаза серые, как туман над Тибром, и сейчас в них плещется смесь страха и любопытства. Я не такая высокая, как Корнелия, не такая пышная, как Клавдия, не такая тонкая, как Сервилия — я где-то посередине, нежная, свежая, совсем не тронутая той усталостью, что уже осела в уголках глаз моей сестры. Моя туника, скромная, до пола, выглядит почти целомудренно на фоне прозрачных стол Клавдии, но под ней угадывается тело, которое уже не раз в темноте комнаты выгибалось навстречу собственным пальцам.

— Подойди ближе, — говорит Клавдия, подавшись вперёд и протягивая руку. — Дай посмотреть на тебя, Валерия. Ливия так много о тебе говорила, но одно дело — слова, а другое — видеть самой.

Я делаю шаг. Клавдия касается моего подбородка, приподнимает его, поворачивает моё лицо к свету, и я замираю, стараясь дышать ровно.

— Хороша, — тихо говорит она, отпуская меня и откидываясь на подушки. — У тебя глаза тёплые, но в них уже есть огонь. Ты давно готова, верно? Просто ждала, когда тебя позовут?

Я молчу, но чувствую, как от этих слов по спине пробегает дрожь.

— Садись, — говорит Сервилия, похлопывая по краю своего ложа. — Не бойся. Мы кусаемся только по просьбе.

Она смеётся — тихо, с гортанной хрипотцой, и я понимаю, что это шутка, но в ней есть доля правды. Я сажусь рядом с Сервилией, чувствуя тепло её тела. Ливия занимает место рядом с Клавдией, которая уже тянется к кувшину с вином.

— Девушки, — говорит Клавдия, разливая вино в чаши, — позвольте мне предложить тост за нашу новую сестру. За Валерию, которая наконец-то решилась перешагнуть через порог, за которым начинается настоящая жизнь.

Корнелия медленно отходит от колонны и садится на край ложа напротив меня, скрестив ноги и обхватив колени руками. Взгляд её прикован ко мне с той же изучающей серьёзностью, но теперь в нём проскальзывает что-то, похожее на одобрение.

— Ты знаешь, зачем мы здесь? — спрашивает Корнелия, и голос её низкий, мягкий, без резкости.

Я сглатываю. Чаша с вином в руках дрожит, но я стараюсь взять себя в руки.

— Да, — говорю я почти шёпотом. — Я знаю.

— Скажи вслух, — настаивает Корнелия. — Для себя. Чтобы ты слышала свои слова.

Я оглядываю их всех — Ливию, Клавдию, Сервилию, Корнелию. Четыре пары глаз смотрят на меня с терпением и ожиданием. Я делаю глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по горлу, и говорю громче, отчётливее:

— Я пришла, чтобы научиться получать удовольствие. Чтобы быть свободной. Чтобы познать себя... и других.

Наступает тишина. Потом Клавдия медленно улыбается и поднимает чашу.

— Тогда пей. И мы начнём.

Клавдия кивает рабыне, которая бесшумно подливает вино. Та понимает без слов — опускает глаза и выскальзывает из триклиния, задвинув за собой тяжёлую портьеру.

Наступает тишина. Я слышу только шум фонтана за стеной и собственное сердце, которое колотится где-то в горле. Ливия касается моего запястья — лёгкое, успокаивающее прикосновение, но я всё равно напрягаюсь, чувствуя, как внизу живота разливается предвкушение, смешанное с паникой.

Портьера отодвигается. Входят трое.

Они ступают босиком, неслышно, как кошки, и я невольно задерживаю дыхание. Первое, что я замечаю — их тела. Совершенные тела, созданные не для войны, а для услаждения глаз. Они все одного возраста — лет двадцати пяти, не старше, — но каждый по-своему красив, и каждый привносит в комнату что-то особенное.

Первый — грек, это видно по его тонкому лицу, по чётким линиям скул и по тому, как он держит голову. Светлые волосы, коротко стриженные, чуть вьются на висках, и глаза у него ярко-голубые, почти прозрачные, как небо над морем. Он улыбается краем губ — не робко, не вызывающе, а так, как улыбаются мужчины, знающие свою цену. Его тело — гибкое, сухое, но мускулистое. Кожа бледная, с едва заметным загаром, подтянутая, с рельефными ключицами и грудью, очерченной как у статуи. Грудь гладкая, без волос, а дальше — вниз, к узкой талии, — взгляд скользит сам собой. Член у него покоится спокойно, но уже набухает, заметно длинный, с розоватой головкой, чуть приоткрытой, как бутон. Бёдра у него стройные, ноги длинные, мускулистые, как у бегуна. Он не скрывает себя, не прикрывается руками — он стоит перед нами обнажённый, как статуя, привезённая из Эллады. На правом плече у него тонкая татуировка — несколько переплетённых змей.

Второй — совсем иной. Галл, это сразу видно по его росту — он почти на голову выше грека — и по гриве рыжих, как медь, волос, которые падают на плечи тяжёлыми прядями. Лицо у него широкое, с резкими скулами и бледной, почти белой кожей, покрытой редкими веснушками на переносице. Глаза у него зелёные, как море в бурю, и в них нет покорности, свойственной многим рабам, — только холодная, выжидающая настороженность дикого зверя, который научился не рычать, но ещё не сломлен. Он шире в плечах, чем грек, тело у него мощное, по-варварски грубое: широкая грудь, покрытая светлым пушком, рельефные мышцы, которые перекатываются под кожей при каждом движении, плоский живот и бёдра, привыкшие держать седло и носить тяжёлые доспехи. На левом плече у него шрам — широкий, белесый, как от удара мечом. Грудь и живот гладкие, без волос, и это делает его похожим на языческого бога, вырезанного из северного дуба. Его член толстый, длинный, уже полностью напряжён, с тёмной, тяжёлой головкой, и я замечаю, что он слегка изогнут, как лук. Он не смотрит на нас — или смотрит сквозь нас, как смотрят рабы, когда хотят сохранить остаток гордости. Но я вижу, как дрожит жилка у него на шее, как сжаты его челюсти — он не спокоен, он ждёт, и в этом ожидании есть что-то звериное, голодное, от чего по спине пробегает холодок.

Третий — мальчик почти, хотя ему тоже около двадцати пяти. У него самые мягкие черты — почти женственное лицо, пухлые губы, огромные тёмно-карие глаза с длинными ресницами, которые делают его похожим на растерянного юношу, хотя в них уже угадывается опыт. Волосы у него тёмно-русые, волнистые, падают на плечи, и тело у него не такое мощное, как у галла, но гибкое, изящное, как у танцовщика. Кожа у него гладкая, тёплого медового оттенка, и на груди совсем нет волос — только гладкая, золотистая поверхность, по которой хочется провести пальцами. Его член полувозбуждён, средней длины, с аккуратной головкой, и я замечаю, что он — единственный из троих — не прячет взгляда. Он смотрит прямо на меня, и в его глазах я читаю вопрос: «Ну что, госпожа, я тебе нравлюсь?»

Все трое стоят в ряд, и у меня пересыхает во рту. Я никогда не видела обнажённых мужчин — не так, чтобы рассматривать, разглядывать детали, сравнивать. Конечно, я видела статуи в садах отца, но статуи — это холодный мрамор. А это — живое, тёплое, дышащее, с пульсирующей кровью под кожей, с запахом пота и масла, который смешивается с розами виллы.

Я сжимаю пальцами край ложа, чувствуя, как набухает моя собственная плоть, как отзывается тело на то, что я вижу. Тот же самый жар, что я чувствовала по ночам с деревяшкой в руках, — теперь он разливается внутри, горячий, влажный, неудержимый.

Ливия наклоняется ко мне и шепчет:

— Ну что, сестрёнка? Как тебе наши игрушки?

Я не могу оторвать взгляда от галла, от его твёрдого члена, который уже полностью проснулся и слегка подрагивает, и чувствую, как моё собственное тело отзывается на это — влажным, тянущим желанием.

— Они... — начинаю я, но голос срывается. Я прокашливаюсь и продолжаю, стараясь говорить твёрже: — Они красивые.

Клавдия смеётся, откидываясь на подушки, и манит грека к себе пальцем. Тот подходит, опускается на колени перед ней и целует её ступню, не отрывая взгляда от её лица.

— Это Эвтих, — говорит Клавдия, проводя рукой по его светлым волосам. — Грек из Сиракуз. Он умеет делать такие вещи, что у тебя снесёт крышу, поверь мне.

— А это Турн, — добавляет Корнелия, кивая на галла, который стоит неподвижно, сложив руки за спиной. — Мой любимчик. Только с ним надо осторожно — он горячий и иногда забывает, что он раб. Но когда он повинуется, он несравненен.

Я чувствую, как сердце колотится где-то в груди, и не знаю, куда смотреть — на лицо Турна, на его руки, на его возбуждённый член, который уже набух до предела и кажется огромным. Я перевожу взгляд на третьего — того, с детским лицом, — и тот улыбается мне открыто, почти по-мальчишески.

— А это Филипп, — говорит Сервилия, поднимая руку. — Мой. Он ещё молод, но учится быстро. И он очень нежный, если ты попросишь.

Филипп делает шаг вперёд и опускается на колени передо мной, касаясь рукой края моей туники. Я чувствую его дыхание — горячее, чуть слышное, пахнущее вином и мятой. Он смотрит на меня снизу вверх, и его длинные ресницы отбрасывают тени на скулы.

— Госпожа, — говорит он, и голос у него низкий, с хрипотцой, несоответствующей его юному лицу. — Я могу сделать вам приятно.

Я замираю. Я не знаю, что сказать, что сделать. Я поднимаю глаза на Ливию, и та, встретив мой взгляд, медленно улыбается:

— Всё в твоих руках, сестрёнка. Ты можешь выбрать любого. Или всех троих.

Я смотрю на них — на грека с голубыми глазами, на галла с рыжей гривой, на мальчика с мягким лицом — и чувствую, как внутри меня разгорается тот самый огонь, который я тушила деревяшкой каждую ночь. Только теперь он стал огромным, жарким, почти невыносимым.

Я сижу на краю ложа, и мне кажется, что я перестала дышать. Воздух в триклинии стал густым, тёплым, пропитанным запахами — масла, которое горит в лампадах, роз, что вплетены в венки на стенах, терпкого вина, разлитого по чашам, и ещё чего-то, что я не могу назвать. Чего-то живого, звериного, что исходит от тел, от их пота, от их дыхания. Я чувствую этот запах каждой клеткой, он проникает в лёгкие, оседает на языке, смешивается с моим собственным возбуждением, которое пульсирует где-то глубоко внутри, как второй сердечный ритм.

Ливия сидит на ложе напротив, откинувшись на подушки. Я смотрю на неё и вижу её впервые — не как сестру, не как подругу, а как женщину, которая знает то, чего не знаю я. Её кожа в свете масляных ламп кажется золотой, тёплой, как мёд, и она блестит от лёгкой испарины. Волосы выбились из причёски, падают на плечи влажными прядями, и я замечаю, как одна из них прилипла к её шее.

Сквозь полупрозрачную ткань её туники я вижу её грудь — высокую, полную, с тёмными сосками, которые уже затвердели и отчётливо проступают сквозь тонкий шёлк. Каждое её дыхание заставляет ткань натягиваться, и я вижу, как грудь поднимается и опускается, как соски слегка подрагивают, касаясь ткани. И это не кажется мне постыдным — это кажется мне прекрасным и пугающим одновременно. Я вижу, как она дышит, как её живот поднимается и опускается, как её бёдра слегка раздвинуты, и я чувствую, как мой взгляд скользит вниз, к тому месту, которое она скоро откроет, которое я скоро увижу, и от этой мысли у меня перехватывает дыхание.

Её руки, расслабленно лежащие на подушках, кажутся такими же уверенными, как и вся она. Я замечаю, как её пальцы слегка касаются края туники, как она лениво поправляет складку, открывая ещё больше своей кожи — ключицы, плечо, край груди, который почти полностью виден сквозь тонкую ткань. Она не прячется, не стесняется — она позволяет мне смотреть, изучать, учиться. И я смотрю, чувствуя, как внутри меня разливается тепло, смешанное с восхищением и волнением.

Она подзывает Эвтиха. Он подходит, и я слышу его шаги — почти бесшумные, но я чувствую их, потому что земля под моими ногами начинает дрожать. Он опускается на колени перед ней, и я вижу его спину, широкую, мускулистую, влажную от пота. Я вижу, как при каждом вдохе движутся лопатки, как напрягаются мышцы живота, когда он наклоняется. Я вижу его член — он уже твёрдый, тёмный от прилива крови, с набухшей головкой, которая блестит, и я чувствую, как мой собственный рот наполняется слюной. Я хочу прикоснуться к нему. Я хочу знать, каков он на ощупь, какой он на вкус. Я хочу, чтобы он был внутри меня. И эта мысль — дикая, незнакомая — пугает меня, потому что я никогда не думала о мужчине так, никогда не хотела его так откровенно.

— Смотри, — говорит Ливия, и её голос — низкий, с хрипотцой, как будто она только что проснулась или долго пила вино, — проникает в меня и заставляет меня вздрогнуть. Я смотрю на неё, на её лицо, которое в свете ламп кажется мягче, теплее, почти нереальным, как маска богини на фреске.

— Ты увидишь, как нужно брать мужчину, — продолжает она, беря Эвтиха за подбородок и поднимая его голову, заставляя смотреть на неё. — Запомни каждое движение. Не просто глазами — телом. Запомни, как дрожит твоя собственная плоть, когда ты смотришь на это, потому что это то же самое, что ты будешь чувствовать, когда сделаешь это сама.

Она наклоняется, и я вижу, как её губы касаются головки его члена. Она делает это медленно, как будто пробуя виноград на вкус, и я вижу, как её язык обводит её по кругу, смакуя каждое мгновение. Я вижу, как член Эвтиха становится твёрже, как он напрягается, как на его головке появляется блестящая капля, которую Ливия слизывает кончиком языка, и я чувствую, как этот жест отдаётся во мне, внизу живота, заставляя мои мышцы сжаться.

Я слышу, как Эвтих сглатывает, как его дыхание становится прерывистым, как он пытается сдержать стон, но не может. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как на его шее вздувается вена, и я чувствую, что я на его месте — я тоже хочу, чтобы меня взяли в рот, чтобы меня облизывали, чтобы я потеряла контроль, но я держу себя в руках, потому что я — госпожа, а не рабыня.

Ливия отрывается от него, и я вижу блеск на её губах. Она поднимает глаза на меня, и в них — вызов и приглашение одновременно.

— Видишь, как он вздрагивает? — говорит она, и её голос становится мягче, почти ласковым. — Это от того, что я делаю это медленно. Он хочет, чтобы я ускорилась, но я не ускоряюсь. Я контролирую его. Ты должна запомнить это — никогда не давай им того, чего они хотят сразу. Растягивай удовольствие. Заставляй их просить.

Она снова берёт его в рот — глубже, с напором, и я вижу, как её голова двигается взад-вперёд, как её губы скользят по его стволу, как она сосёт его, как её язык работает вдоль всей длины. Я слышу влажный, ритмичный звук, который смешивается с её дыханием и с его стонами, и этот звук проникает в меня, заставляет мою собственную плоть сжиматься, пульсировать, требовать внимания.

Я сжимаю бёдра, пытаясь унять эту пульсацию, но она становится только сильнее, горячее, почти невыносимой. Я чувствую, как влажность разливается между моими ногами, как ткань туники прилипает к коже, как я хочу прикоснуться к себе, но не смею, потому что подруги смотрят, потому что Ливия учит меня, потому что я должна быть сильной и сдержанной, но моё тело хочет того, чего я не могу контролировать.

Ливия отрывается от него с громким, влажным звуком, и я вижу, как она облизывает губы, как она улыбается — той самой тёмной, торжествующей улыбкой, которая теперь стала мне знакомой. Она медленно поднимается с колен, и я вижу, как её руки поднимаются к завязкам туники. Её пальцы двигаются плавно, почти лениво, и я чувствую, как она наслаждается этим моментом, как она растягивает его, позволяя мне смотреть.

Ткань соскальзывает с её плеч — медленно, открывая её кожу, которая блестит в свете масляных ламп, тёплая и золотистая. Я вижу, как туника падает к её ногам, оставляя её обнажённой. Она стоит передо мной, не прячась, не стесняясь, и я чувствую, как воздух застревает у меня в груди.

Её тело прекрасно — я вижу это теперь, когда она полностью открыта. Грудь высокая, полная, с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения и прохладного воздуха. Талия узкая, бёдра округлые, мягкие, и я вижу, как они слегка дрожат, когда она стоит передо мной. Её кожа блестит от лёгкой испарины, и я чувствую, как запах её возбуждения — пряный, сладковатый, смешанный с потом, — ударяет мне в ноздри, проникает в лёгкие, заставляет мою голову кружиться.

Она откидывается на спину, раздвигая ноги, и я вижу, как она открывается — её влажная, розовая плоть, которая блестит в свете ламп, как она пульсирует в такт её дыханию. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах вызов и приглашение одновременно.

— Смотри, — говорит она, и её голос низкий, почти шёпотом. — Смотри, как он делает это для меня. И запоминай.— Эвтих, — говорит она, и в голосе её — приказ, — ты будешь делать это, пока я не скажу остановиться.

Эвтих подползает к ней, опускаясь между её ног. Я вижу, как он наклоняется, как его язык касается её, как он начинает вылизывать её — медленно, почтительно, с явным мастерством. Я слышу, как Ливия выдыхает, как её дыхание становится глубже, как она начинает двигаться навстречу его языку. Я слышу влажный звук, ритмичный, настойчивый, и этот звук проникает в меня, заставляя мою собственную плоть сжиматься в такт движениям его языка.

Я вижу, как его руки сжимают её бёдра, как он прижимает её к себе, не давая ей отстраниться. Я вижу, как её пальцы сжимаются в его волосах, как она тянет его за волосы, направляя его, когда ей нужно быстрее, глубже, сильнее. Я вижу, как она стонет — тихо, протяжно, с наслаждением, которое она не пытается скрыть. Я чувствую, как этот стон отдаётся во мне, как он переходит в мой собственный стон, который я задерживаю в горле, чтобы не выдать себя.

— Довольно, — говорит Ливия, и он замирает. Его лицо блестит от неё, влажное, и я вижу, как он облизывает губы, как сглатывает. Я чувствую, как от этого жеста у меня перехватывает дыхание, как внутри меня всё сжимается от возбуждения.

— А теперь, — говорит она, садясь и подзывая его к себе, — ты увидишь, как я беру его в себя.

Она ложится на спину, и он нависает над ней, входя в неё медленно, с явным усилием. Я вижу, как его член скользит в неё, как она принимает его, как она выдыхает, чувствуя его внутри. Я слышу влажный звук их соединения, и этот звук отдаётся в моём теле, заставляя меня впиваться пальцами в край ложа, на котором я сижу.

— Медленно, — говорит она, останавливая его. — Я сама скажу, когда ускориться.

Она начинает двигаться — сначала плавно, как вода, потом быстрее, с нарастающей страстью. Я вижу, как её грудь колышется, как она стонет, как её бёдра поднимаются навстречу его ударам. Я вижу, как она поворачивается на живот, встаёт на четвереньки, подставляя себя сзади, и он входит в неё снова, и она кричит — громко, открыто, отдаваясь каждому движению.

Я вижу, как её тело выгибается, как она впивается пальцами в подушки, как она кончает, содрогаясь, и падает вперёд, обессиленная. Я слышу её крик — не слова, а звук, который вырывается из самой глубины её тела, и этот крик пронзает меня, заставляя мои пальцы сжиматься, мои бёдра сжиматься, мою плоть пульсировать в ответ.

— Теперь ты кончишь мне на лицо, — говорит она, ложась на спину и подзывая его к себе. — Я хочу чувствовать это на своей коже.

Эвтих подходит, встаёт на колени над ней. Я вижу, как он сжимает свой член, как он направляет его на лицо Ливии. Я вижу, как струи спермы вырываются из него, падая на её щёку, на её закрытые глаза, на её приоткрытые губы, на её подбородок. Я вижу, как она не отворачивается, не шевелится, позволяя ему покрыть её лицо собой. Я вижу, как одна капля стекает по её скуле, оставляя влажный след, как другая касается её ресниц, как она облизывает уголки губ, пробуя его вкус.

Я чувствую, как запах спермы ударяет мне в лицо — терпкий, густой, с лёгкой горчинкой и чем-то сладковатым, что появляется, когда я вдыхаю глубже. Он заполняет мои лёгкие, проникает в меня, смешивается с моим собственным запахом. Я чувствую, как этот запах переворачивает что-то внутри меня, как он пробуждает во мне что-то тёмное, что я не знала раньше. Я хочу попробовать этот вкус на языке. Я хочу знать, что это такое — быть покрытой им, быть вылизывающей, быть той, кто командует.Ливия открывает глаза и медленно, с торжествующей улыбкой, поворачивает голову ко мне. Её лицо влажное, блестящее, и я вижу, как она улыбается, как она смотрит на меня с вызовом, с приглашением, с требованием.

— Ты хотела научиться, — говорит она. — Подойди.

Я встаю. Мои ноги дрожат, в ушах шумит кровь, и я чувствую, как моё сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг по мраморному полу отдаётся в моей груди глухим, тягучим эхом, как будто я иду не по камню, а по воде, которая может разойтись подо мной в любой момент.

Я подхожу к ней, останавливаясь перед её лицом. Я вижу её лицо — покрытое белыми каплями, блестящее, влажное, с улыбкой, которая одновременно манит и требует. Я чувствую запах спермы — острее, чем раньше, потому что теперь он смешан с запахом Ливии, с запахом её возбуждения, с запахом пота и масла. Этот запах ударяет мне в ноздри, проникает в лёгкие, оседает на языке, хотя я ещё не прикоснулась к ней.

— Встань на колени, — говорит Ливия.

Я опускаюсь на колени перед ложем. Мрамор холодный, но я его не чувствую — всё моё тело горит, всё внимание приковано к её лицу. Я смотрю на неё, и вижу, как она улыбается — довольная, торжествующая, властная. Я вижу, как капля спермы стекает по её щеке, как ещё одна касается её ресниц, как она медленно облизывает уголки губ, пробуя его вкус.

— Вылижи меня, — говорит она. — Всё моё лицо. Ты хочешь этого, правда?

Я сглатываю. Моё горло пересохло, как в пустыне, и я чувствую, как внутри меня борется отвращение и желание. Я чувствую, как мой желудок сжимается от мысли о том, что я должна сделать, но в то же время я хочу этого, хочу этого так сильно, что это желание перевешивает стыд, перевешивает отвращение, перевешивает всё, что я знала о себе раньше.

— Да, — шепчу я, и мой голос звучит хрипло, как будто я не говорила несколько дней. — Хочу.

Я наклоняюсь. Мои волосы касаются её лица, и я чувствую запах спермы — острее, чем раньше, потому что теперь он смешан с запахом Ливии, с запахом её возбуждения, с запахом её пота. Я чувствую, как этот запах проникает в меня, как он становится частью меня, как он сливается с моим собственным запахом.

Я открываю рот, и мой язык касается её щеки, на которой лежит белая капля.

Первый вкус — как электрический разряд, как удар молнии, которая проходит через моё тело, заставляя меня вздрогнуть. Солёный, горьковатый, который оседает на моём языке, как мелкая пыль. Я чувствую, как этот вкус заполняет мой рот, как он смешивается со слюной, как он проникает в горло, в самое нутро моё. Я чувствую, как мой желудок сжимается — от отвращения или от возбуждения, я не могу различить — но я продолжаю.

Я провожу языком по её щеке, собирая капли, чувствуя, как они тают у меня во рту, как их вкус становится глубже, насыщеннее, с ноткой чего-то сладковатого, похожего на перезревший виноград. Я чувствую её кожу — гладкую, тёплую, с лёгкой солоноватостью пота, который смешивается с солоноватостью спермы. Я облизываю её скулу, затем подбородок, где собралось больше всего, чувствуя, как её кожа дрожит под моим языком, как она сдерживает дыхание, когда я касаюсь её.

Я поднимаюсь к уголку её губ, где тоже есть капля. Я касаюсь его языком, и чувствую, как мой язык встречается с её языком на мгновение. Она приоткрывает губы, впуская меня, и я чувствую, как внутри меня разгорается жар — стыд смешивается с возбуждением, и я продолжаю, облизывая её губы, вбирая в себя этот вкус, чувствуя, как он становится частью меня.

Когда я поднимаю голову, я чувствую, что моё дыхание сбилось, что моё сердце колотится где-то в горле, что моё тело дрожит от возбуждения. Я смотрю на Ливию, и вижу, как она смотрит на меня — с гордостью, с теплом, с принятием.

— Ты сделала первый шаг, — говорит она, и её голос становится мягче, почти как в детстве, когда она утешала меня после ночных кошмаров. — Но это только начало. Настоящий обряд — впереди.

Я замираю. Эти слова оседают во мне, как капли масла на воде, медленно растекаясь по всему телу. Я смотрю на неё, пытаясь понять, что она имеет в виду, но её лицо остаётся непроницаемым, загадочным, с той самой улыбкой, которая одновременно обещает и скрывает.

Я не отвечаю. Я чувствую вкус во рту, на языке, на губах. Я чувствую, как моё тело дрожит, как внутри меня всё ещё пульсирует желание, которое не утихает, а только растёт, как огонь, который разгорается от ветра. Я смотрю на неё, на её улыбку, на то, как она выглядит — удовлетворённая, властная, красивая, — и я понимаю, что хочу большего. Что я хочу не просто смотреть, не просто лизать, не просто учиться — я хочу делать. Я хочу быть той, кто командует. Я хочу быть той, кто берёт.

Ливия перехватывает мой взгляд и улыбается. Она что-то говорит Эвтиху на греческом — коротко, резко, и я слышу в её голосе сталь, которая не терпит возражений. Грек кивает, поднимается с колен, и, бросив на меня короткий взгляд, в котором мелькает что-то вроде уважения, бесшумно выходит из триклиния. Занавес за ним колышется, и я слышу, как его шаги затихают в коридоре.

В комнате остаются двое — галл с рыжей гривой, которого я ещё не знаю по имени, и Филипп, мальчик с мягким, почти женственным лицом. Они стоят неподвижно, как статуи, но я вижу, как их груди поднимаются и опускаются в такт дыханию, как их члены начинают напрягаться, наливаться кровью, подниматься, как цветы на рассвете. Они ждут. Они смотрят на меня, и я чувствую их взгляды на своей коже — горячие, голодные, почти осязаемые.

— А теперь, — говорит Ливия, и её голос становится мягче, почти ласковым, — ты будешь учиться дальше. Но сначала...

Она поворачивается к подругам. Клавдия, Сервилия, Корнелия — они поднимаются со своих мест и медленно, с ленивой грацией, подходят ко мне. Я чувствую, как моё сердце начинает биться быстрее, как по коже пробегают мурашки, когда они окружают меня со всех сторон. Я стою неподвижно, как статуя, позволяя им делать то, что они задумали.

— Ты слишком одета для урока, — говорит Клавдия, и в её голосе звучит лёгкая, почти ласковая насмешка. — Настоящая римлянка не должна стесняться своего тела.

Она протягивает руку и касается завязки моей туники. Её пальцы — тёплые, уверенные — скользят по ткани, и я чувствую, как узел развязывается, как ткань ослабевает на моих плечах. Я сглатываю, чувствуя, как воздух касается моей кожи, и мои соски твердеют от этого прикосновения.

— Не бойся, — говорит Сервилия, вставая слева от меня. — Мы просто хотим посмотреть на тебя. Ты же хочешь быть одной из нас, правда?

Я киваю, не доверяя своему голосу. Её пальцы касаются моего плеча, скользят по ключице, спускаются к краю туники. Я чувствую, как ткань соскальзывает с моего плеча, открывая грудь, и я слышу, как Сервилия тихо выдыхает:

— Какая красивая кожа... Бледная, как мрамор, и такая гладкая.

Корнелия подходит сзади, и я чувствую её дыхание на своей шее. Её руки ложатся мне на талию, и я чувствую, как она развязывает пояс, как ткань ослабевает и начинает сползать вниз.

— Ты дрожишь, — говорит она, и в её голосе слышится улыбка. — Это от холода или от страха?

— И от того, и от другого, — отвечаю я, и мой голос звучит хрипло, чуть дрожа. — Но я не хочу, чтобы вы останавливались.

Она смеётся тихо, по-свойски, и её пальцы скользят по моему животу, по краю туники, которая вот-вот упадёт. Я чувствую, как ткань соскальзывает по моим бёдрам, как она падает к моим ногам, оставляя меня обнажённой. Я чувствую, как прохладный воздух касается моей кожи — моей груди, моего живота, моих бёдер, — и я сжимаюсь, чувствуя себя одновременно уязвимой и защищённой.

Я стою перед ними, обнажённая, и я чувствую, как их взгляды скользят по моему телу, изучая каждую линию, каждый изгиб, каждую тень, которую отбрасывает свет масляных ламп. Я чувствую, как моя кожа горит от их внимания, как мои соски набухают и твердеют, как внизу живота разливается влажное тепло. Я хочу прикрыться, но я не двигаюсь — я позволяю им смотреть, позволяю им видеть меня всю, без остатка.

— Красивая, — говорит Клавдия, и в её голосе слышится искреннее восхищение. — Настоящая римлянка.

— Грудь у неё полная, — добавляет Сервилия, и я чувствую, как её пальцы касаются моего плеча, скользят вниз по руке, — но талия тонкая, а бёдра уже женские.

— И кожа... — говорит Корнелия, проводя ладонью по моей спине, и я вздрагиваю от её прикосновения. — Такая гладкая, такая нежная.

Я чувствую, как их руки касаются меня — лёгкие, скользящие, изучающие. Клавдия проводит пальцами по моей ключице, спускается к груди, касается моего соска, и я вздрагиваю, когда он твердеет под её пальцами. Сервилия гладит мой живот, и я чувствую, как мои мышцы напрягаются под её прикосновением. Корнелия проводит ладонями по моей спине, спускается к пояснице, и я чувствую, как её пальцы касаются ягодиц, скользят по их изгибу.

Я закрываю глаза на мгновение, позволяя им делать это, позволяя себе чувствовать их прикосновения, их взгляды, их присутствие.

— Но она дрожит, — говорит Корнелия, и я чувствую, как её губы касаются моего плеча, оставляя на нём влажный след. — Это так мило.

Я открываю глаза и смотрю на них. Я вижу их лица — заинтересованные, внимательные, одобрительные. Я чувствую, как внутри меня разливается тепло — не стыд, а странное, почти пьянящее чувство, что я принадлежу им, что они принимают меня, что я становлюсь частью их круга.

— Садись на подушки, — говорит Ливия, подходя ко мне. — На колени. Прямо здесь, в центре.

Я подчиняюсь, опускаясь на мягкие шёлковые подушки, которыми устлано ложе. Я чувствую, как шёлк касается моей обнажённой кожи — гладкий, прохладный, почти невесомый — и я смотрю на них снизу вверх, чувствуя себя одновременно маленькой и огромной. Маленькой — от того, что я на коленях перед ними, обнажённая, уязвимая. Огромной — от того, что я знаю: они смотрят на меня, они хотят видеть меня, они принимают меня такой, какая я есть.

Ливия садится на край ложа позади меня, и я чувствую тепло её тела, её дыхание на своей шее. Её руки ложатся мне на плечи — лёгкие, уверенные, и я чувствую, как её пальцы касаются моей кожи, как она чуть сжимает их, успокаивая меня.

— Теперь ты готова, — говорит она. — Ты будешь учиться на них. На двух сразу.

Клавдия, Сервилия и Корнелия садятся в полукруг вокруг меня — на расстоянии вытянутой руки, обхватив колени руками, с улыбками на губах. Я чувствую их взгляды на своей спине, на своей обнажённой коже, на своей груди, которая вздымается от каждого вздоха. Я знаю, что они наблюдают за каждым моим движением, за каждым моим вздохом, за каждой моей дрожью. И это знание возбуждает меня ещё больше, заставляет мои мышцы сжиматься, мою плоть пульсировать, мои бёдра напрягаться.

— Подзови их, — говорит Ливия. — Пальцем. Как я учила тебя.

Я протягиваю руку и делаю движение пальцем — лёгкое, почти небрежное. Галл делает шаг вперёд, его ступни касаются мраморного пола почти бесшумно. Он останавливается передо мной, и я чувствую его запах — терпкий, мужской, с ноткой пота и масла, которым он натирал кожу. Я смотрю на его член — он уже полностью твёрдый, тёмный от прилива крови, с набухшей головкой, которая блестит от влаги. Я вижу, как пульсирует жилка вдоль ствола, как он напрягается от моего взгляда.

Я смотрю на него, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала:

— Подойди ближе.

Он делает шаг, и теперь его член оказывается прямо передо мной — на уровне моего лица. Я вижу каждую деталь: как кожа на головке становится влажной, как она блестит в свете ламп, как расширяется его зрачок, когда я смотрю на него. Я чувствую его запах острее, сильнее, и внутри меня разливается тепло, влажность между ног становится почти невыносимой.

Я протягиваю руку и касаюсь его, чувствуя, как он вздрагивает от моего прикосновения, как его дыхание становится прерывистым. Я сжимаю его пальцами, чувствуя его пульсацию, его тепло, его готовность. Я наклоняюсь, и я слышу, как он задерживает дыхание, когда я приближаюсь к нему губами.

Я протягиваю руку и касаюсь его члена, чувствуя, как он вздрагивает от моего прикосновения, как его дыхание становится более прерывистым. Я сжимаю его пальцами, чувствуя его пульсацию, его тепло, его готовность. Я наклоняюсь, и я чувствую, как он задерживает дыхание, когда я приближаюсь к нему губами.

— А теперь ты, — говорю я, глядя на Филиппа.

Он подходит, становится рядом с галлом, и я вижу их обоих перед собой — двух мужчин, двух рабов, двух тел, которые ждут моего прикосновения. Я смотрю на них, сравнивая, запоминая. Член галла — толстый, длинный, с тёмной, набухшей головкой, на которой блестит крупная капля. Член Филиппа — тоньше, ровнее, с розовой, почти нежной головкой, которая уже влажная от возбуждения. Они такие разные, и я хочу попробовать их обоих, хочу узнать, как они чувствуются на моём языке, в моём рту, под моими пальцами.

Я чувствую, как моё дыхание становится глубже, как сердце колотится где-то в горле, как внизу живота разливается жар, который я уже начала узнавать. Я чувствую, как моя кожа покрывается мурашками, как соски твердеют, как влажность между ног становится почти невыносимой. Я хочу прикоснуться к себе, хочу сжать бёдра, чтобы унять это пульсирующее желание, но я не двигаюсь — я жду.

Я слышу голоса девушек за моей спиной — тихие, задумчивые, с намёком на одобрение:

— Смотри, как она смотрит на них, — говорит Клавдия. — Она уже знает, что хочет.

— У неё талант, — отвечает Корнелия. — Настоящая римлянка.

— Ещё бы, — добавляет Сервилия, и в её голосе слышится улыбка. — Она же сестра Ливии.

Я чувствую их взгляды на своей спине, на своей обнажённой коже, на своих движениях. Я знаю, что они наблюдают за каждым моим движением, за каждым моим вздохом, за каждой моей дрожью. И я чувствую, как это знание возбуждает меня ещё больше, как оно заставляет мои мышцы сжиматься, мою плоть пульсировать, мои бёдра напрягаться.

Я протягиваю руку и касаюсь члена галла. Он горячий, твёрдый, почти живой под моими пальцами. Я чувствую, как его кожа скользит под моей ладонью, как пульсирует его ствол в такт сердцебиению. Я сжимаю его у основания, как учила Ливия, и он вздрагивает, его дыхание становится прерывистым, его пальцы сжимаются в кулаки.

— Ты чувствуешь это? — спрашивает Ливия за моей спиной. — Чувствуешь, как он дрожит?

— Да, — шепчу я. — Я чувствую.

— Тогда попробуй его на вкус.

Я наклоняюсь. Мои волосы падают вперёд, касаясь его бёдер, и я чувствует его запах — сильный, терпкий, с ноткой мускуса и пота, который уже начинает казаться мне знакомым, почти родным. Я открываю рот, и мой язык касается его головки. Я чувствую, как он вздрагивает от этого первого прикосновения, как его дыхание становится прерывистым, как он пытается сдержать стон, но не может.

Первый раз, когда мой язык касается его кожи — солёное, с едва уловимой терпкостью, которая быстро тает, уступая чему-то более глубокому. За этим — тепло, почти земляное, как запах нагретой солнцем глины, смешанный с чем-то неуловимо сладковатым. Я задерживаюсь на мгновение, и этот привкус меняется — становится мягче, глубже, с оттенком мускуса, который проникает в нёбо и остаётся там, как эхо.

Я чувствую, как его кожа — гладкая, натянутая, горячая — скользит под моим языком, как бархат, нагретый солнцем. Я чувствую, как он напрягается от моего прикосновения, как его мышцы становятся твёрже под моими пальцами, как его дыхание сбивается, становясь глубже и чаще. Я слышу его стон — тихий, сдавленный, который он пытается сдержать, но не может. Этот звук — низкий, вибрирующий — проникает в мою грудь, отдаётся в моём теле, заставляя мою собственную плоть сжиматься в ответ.

Я ощущаю, как под языком пульсирует его член, как этот пульс становится быстрее, сильнее, как он бьётся в такт моим движениям. Я чувствую, как его кожа становится влажнее, как на языке появляется новый, более густой привкус — не горький, не солёный, а какой-то тёплый, живой, почти как дыхание, которое я вдыхаю вместе с ним.

— Медленно, — говорит Ливия. — Не торопись. Сначала обведи языком головку. Почувствуй его. Смакуй.

Я делаю, как она говорит. Я провожу языком по кругу, обводя его головку, чувствуя каждую линию, каждую складочку, каждую пульсирующую жилку. Я чувствую, как он становится ещё твёрже, как его дыхание становится прерывистым, как его пальцы сжимаются в кулаки. Я чувствую, как его член пульсирует под моим языком, как он хочет большего, но я не даю ему этого — я медлю, я растягиваю это мгновение, я смакую его.

— Теперь возьми его в рот, — говорит Ливия. — Медленно. Привыкай к нему.

Я открываю рот шире и беру его в рот, чувствуя, как его головка касается моего нёба, как он заполняет меня, как я чувствую его вес на своём языке. Я сжимаю губы вокруг него, и я слышу, как он стонет громче, теряя контроль. Я чувствую, как его член пульсирует у меня во рту, как он становится ещё твёрже, ещё горячее, ещё более живым.

— Теперь двигайся, — говорит Ливия. — Вперёд-назад. Медленно. Ты командуешь, ты решаешь, когда он кончит.

Я начинаю двигаться, чувствуя, как он скользит по моему языку, как касается моего нёба, как я беру его глубже и глубже. Я слышу, как он стонет, как его дыхание становится прерывистым, и я знаю, что он мой — полностью, безоговорочно, безнадежно.

Я чувствую, как моё собственное тело отзывается на каждое его движение, на каждый его стон, на каждую его дрожь. Я чувствую, как влажность между моих ног становится почти невыносимой, как мои бёдра сжимаются, как я хочу прикоснуться к себе, но я не делаю этого — я жду, я учусь, я становлюсь той, кто командует.

Я поднимаю глаза и вижу Ливию — она смотрит на меня с улыбкой, и в этой улыбке я вижу гордость, тепло и что-то ещё, что я не могу понять. Она кивает мне, и я понимаю, что делаю всё правильно.

Я чувствую, как новизна этого опыта захлёстывает меня, как волна, которая поднимается выше и выше, и я позволяю ей нести меня туда, где я никогда не была.

Я медленно выпускаю его изо рта, чувствуя, как его член скользит по моим губам, оставляя влажный след. Я облизываю губы, пробуя оставшийся вкус, и поднимаю глаза на Филиппа, который стоит рядом, его глаза смотрят на меня с тем же ожиданием и голодом, что и у галла. Его член чуть меньше, тоньше, с бледной, аккуратной головкой, которая уже влажная от возбуждения.

Я протягиваю руку и касаюсь его, чувствуя, как он вздрагивает от моего прикосновения, как его дыхание становится прерывистым. Я сжимаю его пальцами, и я чувствую, как он становится твёрже, горячее, как он пульсирует под моей ладонью. Я наклоняюсь, и я слышу, как он задерживает дыхание, когда я приближаюсь к нему губами.

Я беру его в рот, и он заполняет меня по-другому — не так глубоко, как галл, но с более нежной настойчивостью. Я чувствую, как его головка касается моего нёба, как он скользит по моему языку, как я пробую его на вкус. Он мягче, чуть слаще, чем у галла, и я чувствую, как он пульсирует у меня во рту, как его дыхание становится более прерывистым, когда я начинаю двигаться — медленно, ритмично, впитывая его, запоминая его.

Я слышу, как он стонет — тихо, сдавленно, — и я чувствую, как его пальцы касаются моих волос, но он не смеет их сжимать, он ждёт моего разрешения. Я ускоряюсь, чувствуя, как его член скользит по моему языку, как он заполняет мой рот, как я беру его глубже. Я чувствую, как моё собственное тело отзывается на это, как влажность между моих ног становится почти невыносимой.

Я поднимаю глаза и вижу Ливию — она смотрит на меня с той же улыбкой, и в этой улыбке я вижу гордость, тепло и одобрение. Она кивает мне, и я понимаю, что делаю всё правильно.

Я медленно выпускаю его изо рта, и я слышу, как он выдыхает с облегчением и разочарованием одновременно. Я облизываю губы, чувствуя оставшийся вкус, и я знаю, что я учусь, что я становлюсь той, кто командует.

Ливия касается моего плеча, и я слышу её голос, тихий, как шёпот, но в нём — сталь, которая не терпит возражений:

— Теперь ты готова. Они будут делать всё, что ты скажешь. Ты — госпожа. Помни это. Ты решаешь, когда они войдут, когда они остановятся, когда они кончат. Это твоё тело, твоё удовольствие, твоя власть.

Я поворачиваюсь к ним. Галл с рыжей гривой стоит справа, его зелёные глаза смотрят на меня с вызовом и ожиданием, его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Филипп — слева, с мягким лицом и тёмными глазами, в которых плещется нежность и голод одновременно. Я смотрю на их члены — оба твёрдые, напряжённые, блестящие от моей слюны, которой я покрыла их, когда училась. Я чувствую, как моя собственная плоть пульсирует в такт сердцебиению, как внутри меня разливается жар, который становится почти невыносимым, как мои мышцы сжимаются в предвкушении.

— Ложись на ложе, — говорю я, и мой голос звучит низко, с хрипотцой, которую я не узнаю в себе. Я смотрю на галла, и он подчиняется мгновенно, опускаясь на широкое ложе, его тело вытягивается на шёлке, мышцы перекатываются под кожей, член напряжён и готов. Филипп остаётся стоять рядом, его глаза следят за каждым моим движением, он ждёт своей очереди.

Галл ложится на спину, не отрывая от меня взгляда. Я вижу, как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как его мышцы напрягаются, как его член пульсирует, касаясь его живота. Я вижу, как его зрачки расширяются, когда я смотрю на него, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он ждёт моего прикосновения. Филипп остаётся стоять рядом, его руки слегка сжаты в кулаки, его дыхание прерывистое, и я чувствую, как он смотрит на меня — на мою грудь, на мои бёдра, на то место, где я скоро приму его.

Я медленно, с ленивой грацией, сажусь на галла сверху, чувствуя, как его член касается моего бедра — горячий, твёрдый, почти обжигающий. На мгновение я замираю, и в моей памяти всплывает другое прикосновение — холодное, гладкое, безжизненное. Деревянный фаллос, который я покупала в лавке, прятала под подушкой, доставала по ночам, когда дом затихал и я оставалась одна со своим стыдом и своим желанием.

Я помню, как он лежал в моей руке — тяжёлый, неподвижный, с гладкой полированной поверхностью, на которой не было ни пульса, ни тепла, ни дыхания. Я помню, как я сжимала его пальцами, как он не откликался на мои прикосновения, как я сама создавала иллюзию тепла, прижимая его к своему телу, согревая его своей кожей. Я помню, как я вводила его в себя — медленно, осторожно, — и как он оставался холодным внутри меня, инородным, чужим, неживым. Я помню, как я закрывала глаза и пыталась представить, что это настоящий мужчина, что это живое тело, что кто-то дышит надо мной, что кто-то стонет от моего прикосновения. Но дерево оставалось деревом — молчаливым, неподвижным, безразличным.

А теперь — он. Галл. Живой, горячий, дышащий. Я чувствую его член в своей руке, и он пульсирует под моими пальцами — каждая жилка бьётся в такт его сердцу, каждая мышца напрягается от моего прикосновения. Его кожа — не гладкая, как полированное дерево, а живая, тёплая, с едва заметной шероховатостью, которая скользит под моей ладонью, как нагретый шёлк. Он не молчит — я слышу его дыхание, прерывистое, глубокое, я чувствую, как его грудь поднимается и опускается подо мной, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он сдерживает стон, который рвётся наружу.

Деревянный фаллос никогда не смотрел на меня так. Он не смотрел на меня вообще. А этот мужчина — он смотрит на меня снизу вверх, и в его зелёных глазах я вижу не просто желание, а мольбу, надежду, страх и доверие одновременно. Он ждёт моего прикосновения, моего разрешения, моего движения. Он — мой. Полностью, безоговорочно. Не как деревяшка, которую я покупала за монеты, а как живое тело, которое отдаёт себя мне, потому что я — госпожа, потому что я могу дать ему наслаждение или отказать в нём.

Я направляю его к себе, касаясь головкой моей влажной, раскрытой плоти. И я чувствую разницу — дерево было холодным и безжизненным, а он горячий, живой, пульсирующий, и я чувствую, как его дыхание становится прерывистым, когда он касается меня. Я чувствую, как он ждёт, как он сдерживается, как он готов войти в меня в любой момент, но не делает этого, потому что я ещё не сказала ему.

И я медленно опускаюсь на него.

Деревянный фаллос входил в меня одинаково — всегда один и тот же размер, одна и та же текстура, одна и та же температура. Он не менялся, не откликался, не подстраивался под меня. А этот мужчина — я чувствую, как он напрягается подо мной, как его член становится ещё твёрже, когда я принимаю его, как его мышцы сокращаются, когда я сжимаюсь вокруг него. Я чувствую, как он наполняет меня — не просто заполняет, а живёт внутри меня, бьётся, пульсирует, дышит. Я чувствую, как он двигается вместе со мной, как он подстраивается под мой ритм, как он ждёт моей команды, чтобы ускориться или замедлиться.

Деревянный фаллос был просто инструментом. А этот мужчина — он раб, моя игрушка, моё удовольствие. И я чувствую, как внутри меня поднимается волна, которая начинается не от механического движения, а от осознания того, что я держу в руках не просто член — а жизнь, которая принадлежит мне.

Я начинаю двигаться, и я чувствую, как он заполняет меня, как его член скользит внутри меня, как мои мышцы сжимаются вокруг него, принимая его, обхватывая его. Я чувствую его тепло, его твёрдость, его пульсацию внутри меня, и я понимаю, что это — то, чего не могла дать мне деревяшка. Это — живое, настоящее, моё.

Я хочу чувствовать его. Я хочу запомнить каждое его движение, каждый его вздох, каждую его дрожь. Потому что теперь я знаю — я больше не буду одна с деревяшкой в руках. Теперь у меня есть живое тело, которое будет делать всё, что я скажу.

Я медленно опускаюсь на него. Первое ощущение — как будто я растворяюсь. Я чувствую, как он входит в меня, как его головка проскальзывает внутрь, раздвигая мои мышцы, проникая в моё самое сокровенное место. Я чувствую, как мои мышцы сжимаются вокруг него, принимая его, обхватывая его, как они пульсируют в такт его пульсации. Я чувствую, как он заполняет меня, как я чувствую его тепло, его твёрдость, его биение внутри меня. Я опускаюсь ниже, чувствуя, как он проникает глубже, касаясь чего-то внутри меня, чего я не знала раньше — тёплого, влажного, живого, — и я выдыхаю, чувствуя, как моё тело открывается ему, как я принимаю его в себя полностью.

Я начинаю двигаться. Мои бёдра поднимаются и опускаются в медленном, ритмичном движении, и я чувствую, как он скользит внутри меня, как его ствол трётся о мои стенки, как его головка касается моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по всему моему телу. Я чувствую, как мои пальцы сжимаются на его груди, как моё дыхание становится глубже, как внутри меня разливается волна, которая поднимается всё выше и выше, как мои соски становятся ещё более твёрдыми, касаясь его кожи.

— Ты чувствуешь это? — спрашивает Ливия за моей спиной, и я слышу в её голосе улыбку, тёплую и одобрительную. — Чувствуешь, как он входит в тебя?

— Да, — шепчу я, и мой голос срывается на стон, который вырывается из моей груди, как дыхание, которое я не могла сдерживать. — Я чувствую его. Он внутри меня. Я чувствую, как он наполняет меня, как моё тело принимает его, как я хочу, чтобы он был глубже.

— А теперь ты, — говорит Ливия, обращаясь к Филиппу. — Подойди к ней. Сзади. Не торопись, дай ей почувствовать тебя.

Я чувствую, как Филипп подходит ко мне, как его руки ложатся на мою талию — тёплые, уверенные, почти невесомые. Я чувствую, как его дыхание касается моей шеи, горячее и влажное, как его губы почти касаются моей кожи, но не прикасаются, дразня меня. Я чувствую, как его член касается моей спины, скользит по моей коже, оставляя влажный след, и я вздрагиваю от этого прикосновения, чувствуя, как по моей спине пробегают мурашки.

Я знаю, что он хочет войти в меня сзади. Я знаю это по тому, как его руки скользят по моим бёдрам, как его пальцы касаются моего ануса, едва заметно, вопросительно. Я слышала о таком — в нашем обществе это считалось высшим проявлением близости, желанным, почти священным. Мужчины делали это друг с другом, с мальчиками, с рабами — и многие женщины предпочитали только это, считая его более глубоким, более полным, чем обычное проникновение. Это было не запретно, не постыдно — это было знаком власти и принятия.

Я чувствую, как он прижимается ко мне, как его руки скользят по моему животу, поднимаются к моей груди, касаются моих сосков, сжимают их, и я вздрагиваю, чувствуя, как по моему телу пробегает электрический разряд.

— Ты хочешь, чтобы мы оба были внутри тебя? — спрашивает он, и я слышу в его голосе улыбку, мягкую, почти нежную, и я чувствую, как его пальцы касаются моего клитора, скользят по нему, и я выдыхаю, чувствуя, как мои бёдра начинают дрожать.

— Да, — шепчу я, и мой голос звучит прерывисто. — Я хочу чувствовать вас обоих. Я хочу, чтобы вы заполнили меня.

Я знаю, что он имел в виду именно это — двойное проникновение, анальное и вагинальное, — и я хочу этого, хочу почувствовать, что значит быть полностью заполненной, полностью принадлежащей этому моменту, этой ночи, этой власти.

— Тогда продолжай двигаться на нём, — говорит Ливия. — А он войдёт в тебя сзади. Сначала медленно. Ты будешь чувствовать, как они заполняют тебя, как они движутся внутри тебя, как их ритмы сливаются. Это будет невыносимо — но ты справишься. Ты уже научилась брать.

Я чувствую, как Филипп направляет свой член к моей влажной, раскрытой плоти, как его головка касается меня, скользит по моей коже, находит вход, и я задерживаю дыхание, чувствуя, как он начинает входить в меня сзади.

Но что-то мешает. Я чувствует трение — не болезненное, но натянутое, как будто моё тело сопротивляется, не желая принимать его полностью. Я сжимаюсь, напрягаюсь, и он останавливается, чувствуя моё напряжение.

— Погоди, — говорит Ливия за моей спиной, и я слышу, как она поднимается с ложа. — Ты забыла самое важное.

Я чувствую, как её руки касаются моих плеч, как она наклоняется ко мне, и её голос становится мягче, почти шёпотом:

— Масло, сестрёнка. Ты не можешь взять их обоих без масла. Оно сделает всё гладким, скользким, нежным. Ты почувствуешь, как они будут скользить внутри тебя, как их движения станут плавными, как будто ты плывёшь в тёплой воде. Без масла ты будешь чувствовать только трение. А с маслом — ты почувствуешь их полностью, без боли, только удовольствие.

Я слышу, как Клавдия поднимается и подходит к нам, и я вижу, как она протягивает Ливии маленькую амфору с тёмным маслом. Ливия берёт её, откупоривает, и я слышу, как масло пахнет — оливками, травами, чем-то сладковатым и тёплым, как летний вечер.

— Я сама сделаю это, — говорит Ливия, и я чувствую, как её пальцы касаются моей спины, скользят вниз, к моей попке, к тому месту, где Филипп только что пытался войти в меня. Я вздрагиваю от её прикосновения, но она не останавливается — она льёт масло на свою ладонь, и я чувствую, как оно стекает по моей коже, тёплое, жирное, гладкое. Оно стекает по моей попке, по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с моей собственной влажностью, делая мою кожу скользкой и блестящей.

— А теперь, — говорит она, и я чувствую, как её пальцы касаются моего входа, скользят по нему, покрывая его маслом, — ты будешь чувствовать только скольжение. Никакого трения. Только тепло и движение.

Я чувствую, как масло проникает внутрь меня, тёплое и гладкое, и я чувствую, как моё тело расслабляется, открываясь, позволяя себе принять то, что придёт. Я чувствую, как Ливия отстраняется, и я слышу, как её голос становится твёрдым, без тени ласки:

— Теперь ты, Филипп. Входи медленно. Она примет тебя.

Его головка касается моего входа — и скользит, почти не встречая сопротивления. Он входит в меня медленно, и масло делает его проникновение плавным, скользящим, почти невесомым. Он заполняет меня, и теперь это совсем другое ощущение — не натянутое, а расслабленное, не трение, а скольжение, будто моё тело открывается ему без усилий.

Он проникает глубже, и из моей груди вырывается стон — низкий, протяжный, как будто этот звук ждал внутри меня всё это время, чтобы выйти наружу. Мои мышцы сжимаются вокруг него, принимая его, обхватывая его, и масло делает это ощущение более гладким, более скользким, более живым.

Они оба внутри меня — галл снизу, Филипп сзади, — и масло смешивается с моей влажностью, делая их движения плавными, синхронными, почти как в танце. Они двигаются во мне, и масло стекает по моим бёдрам, оставляя влажные, блестящие дорожки. Я становлюсь скользкой, гладкой, податливой, как глина в руках гончара.

Масло меняет всё — трение превращается в скольжение, каждое движение становится глубже, чувственнее, полнее. Они оба внутри меня, и моё тело наслаждается этим ощущением — не борьбой, а принятием, не напряжением, а расслаблением. Я становлюсь больше, чем была, заполняюсь ими, становлюсь сосудом для их удовольствия и для своего собственного.

— Теперь двигайся, — говорит Ливия, и я слышу в её голосе улыбку. — Чувствуй, как они скользят внутри тебя. Наслаждайся этим.

Я начинаю двигаться, и я чувствую, как масло делает каждое движение плавным, как они скользят внутри меня, как их члены касаются друг друга через мою кожу, как они движутся в одном ритме, как их дыхание становится единым. Я чувствую, как моё тело отзывается на это, как внутри меня поднимается волна, которая становится всё выше, всё сильнее, и я знаю, что это — только начало.

Я чувствую, как масло стекает по моим ногам, как оно смешивается с моим потом, с их потом, с запахом их тел, и я вдыхаю этот запах — оливок, трав, мужского тела, — и я чувствую, как он становится частью меня. Я чувствую, как моя кожа блестит в свете ламп, скользкая и гладкая, как я становлюсь другой, как я становлюсь той, кто принимает, не борясь, а наслаждаясь.

— Хорошо, — шепчет Ливия. — Ты учишься. Ты учишься брать. Ты учишься наслаждаться.

— Двигайтесь, — говорю я, и мой голос звучит низко, с хрипотцой, которую я уже узнаю в себе. — Я хочу чувствовать, как вы двигаетесь во мне. Я сказала — двигайтесь.

Они подчиняются мгновенно. Никакого колебания, никакой задержки. Галл снизу начинает двигаться, и я чувствую, как его член скользит внутри меня — глубоко, ритмично, в такт моим бёдрам. Филипп сзади входит в меня, и я чувствую, как масло делает его движение плавным, почти невесомым. Я чувствую, как они оба наполняют меня, как их ритмы сливаются, как они двигаются во мне, подчиняясь моему желанию.

Я не прошу. Я не умоляю. Я приказываю. И они делают это — потому что я госпожа, потому что они — мои рабы, потому что я сказала им двигаться, и они двигаются.

Я чувствую, как это знание разливается по моим венам, как власть смешивается с удовольствием, делая каждое движение более острым, более глубоким, более полным. Я чувствую, как они двигаются внутри меня, и я знаю, что они делают это не потому, что хотят, а потому что я сказала им. И это — самая сладкая часть этого ощущения.

Я закрываю глаза и позволяю себе чувствовать их — двух мужчин, двух рабов, два тела, которые принадлежат мне. Я чувствую, как их члены скользят внутри меня, как их дыхание становится прерывистым, как они пытаются сдержать стоны, но не могут. Я чувствую, как их мышцы напрягаются подо мной, как их пальцы сжимают мои бёдра, как они отдаются мне полностью.

И я знаю, что это только начало. Что я буду учиться дальше. Что я стану ещё сильнее, ещё властнее, ещё более свободной.

— Быстрее, — говорю я, и мой голос звучит твёрдо, как приказ. — Я хочу чувствовать вас глубже.

И они подчиняются, ускоряясь, входя в меня глубже, и я чувствую, как волна внутри меня поднимается всё выше и выше, и я позволяю ей нести меня туда, где я никогда не была.

Я открываю глаза и смотрю на неё, на её улыбку, на её глаза, в которых я вижу гордость, тепло и принятие. Я чувствую, как внутри меня разливается тепло, которое согревает меня изнутри, как будто я наконец-то нашла своё место. Я смотрю на неё, и я знаю, что я готова к тому, что будет дальше — я хочу научиться всему, я хочу быть как она, я хочу быть свободной.

— Я хочу ещё, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, но твёрже, чем я ожидала.

Но Ливия качает головой, и в её улыбке появляется что-то новое — не отказ, а терпеливое ожидание, как у той, кто знает, что время работает на неё.

— Достаточно на сегодня, сестрёнка, — говорит она, и её голос становится мягче, почти как в детстве, когда она утешала меня после ночных кошмаров. — Ты сделала большой шаг. Теперь тебе нужно переварить то, что было. Запомнить каждое ощущение. Дать им осесть внутри тебя.

Она поворачивается к рабам и делает лёгкий жест рукой:

— Оставьте их девушкам. Они знают, что с ними делать.

Я смотрю, как галл и Филипп поднимаются, как они отходят к Клавдии, которая уже тянется к ним с ленивой, хищной улыбкой. Сервилия и Корнелия поднимаются со своих мест, и я чувствую, как их взгляды скользят по мне — тёплые, одобрительные, принимающие. Я становлюсь частью их круга. Я чувствую это.

Ливия протягивает мне руку. Я беру её, чувствуя тепло её ладони, и она помогает мне подняться с колен. Мои ноги дрожат, тело всё ещё горит от прикосновений, от ощущений, от вкуса, который остался у меня во рту. Я чувствую, как масло и сперма медленно стекают по моим бёдрам, и я не пытаюсь вытереть их — это часть того, что я пережила.

— Идём, — говорит Ливия, и я иду за ней, чувствуя, как её пальцы переплетаются с моими. Мы проходим через внутренний двор виллы, и я вдыхаю ночной воздух — прохладный, свежий, такой непохожий на тот, что был в триклинии, пропитанный запахами тел и масла. Я чувствую, как ветер касается моей разгорячённой кожи, и я вздрагиваю от этого контраста.

— Ты справилась, — говорит Ливия, не оборачиваясь. — Я горжусь тобой.

Я не отвечаю. Я чувствую, как слова застревают у меня в горле, как внутри меня разливается что-то тёплое — не стыд, не страх, а странное, почти забытое чувство, которое я не могу назвать. Может быть, это свобода. Может быть, это гордость.

Мы подходим к паланкину, который ждёт нас у ворот. Ливия останавливается, поворачивается ко мне и касается моего лица, убирая прядь волос, прилипшую к щеке. Её пальцы пахнут розами и вином.

— Завтра? — спрашиваю я, и мой голос звучит почти умоляюще.

Ливия смеётся — тихо, с лёгкой хрипотцой, и качает головой.

— Нет, сестрёнка. Так часто не получается. Есть ведь ещё много нюансов, и... — она замолкает на мгновение, и я вижу, как её улыбка становится мягче, почти загадочной. — У нас есть свои дела, свои заботы. Мы не можем собираться каждую ночь, как бы нам этого ни хотелось.

Она подходит ближе, и я чувствую тепло её тела в ночном воздухе. Её голос становится тише, почти шёпотом:

— Но раз в неделю, Валерия. Раз в неделю мы с тобой будем отрываться. Я обещаю тебе. Это будет наш ритуал. Наш секрет.

Я чувствую, как эти слова оседают во мне, как они становятся чем-то твёрдым, реальным, на что я могу положиться. Раз в неделю. Я считаю дни в голове, пытаясь понять, сколько мне осталось ждать до следующей встречи.

— Раз в неделю, — повторяю я, пробуя слова на вкус. Они звучат как обещание, как якорь, который удерживает меня в этом новом мире, который Ливия только что открыла мне.

— Да, — говорит она, и в её голосе слышится тёплая уверенность. — Раз в неделю. А пока — отдыхай. Думай о том, что ты чувствовала. Запоминай. И знай: ты теперь не одна.

Я киваю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — не от грусти, а от какого-то странного облегчения, от осознания того, что я больше не одна. Я сажусь в паланкин, занавески опускаются, и я остаюсь одна со своим дыханием, со своим сердцем, со своим телом, которое всё ещё помнит их прикосновения.

Я закрываю глаза, и я знаю, что эта ночь изменила меня навсегда...

Продолжение следует

2026

Александр Пронин