Дисклеймер: все персонажи в тексте и на иллюстрациях являются вымышленными и достигли совершеннолетия.

...Шаги барина уже гремели прямо у двери.

Марфа Игнатьевна побледнела, метнулась к кровати и одним движением нырнула под неё, прямо к Степану. Сарафан задрался, огромные голые груди прижались к его плечу. Степан замер, чувствуя тепло её тела и запах кожи.

Дверь отворилась, и в спальню вошли барин и Любава.

— Папенька... — протянула она низким, тянущимся голосом, — а вы сегодня особенно красивый. Особенно когда злитесь.

Барин остановился посреди комнаты, тяжёлая грудь поднималась и опускалась.

— Любава, мать твоя может войти в любую секунду. Ты совсем с ума сошла?

Она медленно подошла к нему, покачивая бёдрами, и остановилась так близко, что её грудь почти касалась его рубахи.

— А я хочу, чтобы она вошла, — прошептала Любава, глядя ему прямо в глаза. — Пусть знает, кто теперь настоящая хозяйка в этом доме.

Она подняла руку и провела пальцами по его бороде, потом ниже — по широкой груди.

— Перестань... — хрипло выдохнул барин, но руки его уже легли ей на талию. — Я серьёзно, девка. Это опасно.

— Опасно? — Любава улыбнулась и прижалась к нему всем телом, медленно потираясь бёдрами о его пах. — А мне нравится, когда опасно. Особенно когда вы такой твёрдый... как сейчас.

Она почувствовала, как он набухает под штанами, и победно усмехнулась.

— Любава... — голос барина стал совсем низким, почти рычащим, — я же отец тебе... хоть и не по крови. Совесть надо иметь.

— Совесть? — Она встала на цыпочки, прикусила мочку его уха и жарко выдохнула: — А когда вы меня в спальне на кровати своей имели, совесть у вас была?

Барин закрыл глаза и тяжело сглотнул. Руки его уже сами сжимали её попку.

— Ты... чёртова искусительница... — прошептал он.

Любава улыбнулась, взяла его большую ладонь и решительно положила себе под сарафан, прямо на голую грудь.

— Ну же, папенька... — прошептала она ему в губы, — хватит уже притворяться. Я же чувствую, как вы меня хотите. Возьмите меня. Прямо сейчас. Пока маменька не пришла и не испортила нам всё удовольствие.

Барин издал низкий, почти звериный стон, сдался окончательно и жадно впился ей в губы. Руки его грубо задрали сарафан, обнажая худое, горячее тело.

Под кроватью всё это время творилось своё.

Степан лежал нос к носу с Марфой Игнатьевной. Её огромные голые груди касались его груди, соски твёрдыми точками упирались в кожу. От запаха её тела и вида этих грудей у него снова встал колом. Он не выдержал — запустил руку под её сарафан и крепко схватил за мягкую, горячую попу. Марфа дёрнулась, но ничего не могла сделать — только зло сверкнула глазами и прошептала одними губами: «Смелый стал, щенок...»

Степан осмелел ещё больше. Пальцы его полезли глубже, между ягодиц, нашли влажную щель. Барыня закусила губу, чтобы не застонать.

А над ними Любава уже стояла на коленях перед барином, стягивая с него штаны. Корень его огромный вывалился наружу, Любава обхватила его обеими ладошками и открыла рот...

В этот момент в дверь громко постучали.

Барин вздрогнул, как ужаленный:

— Любава, под кровать! Живо!

Любава, не успев даже испугаться, нырнула под кровать. И тут же замерла.

Прямо перед ней лежали голая Марфа Игнатьевна и Степан с торчащим удом. Глаза Любавы расширились от изумления... а потом в них вспыхнуло дикое, возбуждённое любопытство. Она прикусила губу и молча улыбнулась.

Марфа Игнатьевна смотрела на падчерицу так, будто хотела её задушить.

— Войдите! — хрипло крикнул барин, торопливо запахивая рубаху.

Вошёл Еремей Кондратьич.

— Барин, не забыли ли? Сегодня Макар, конюхов сын, и Настасья Григорьевская свадьбу играют.

— Помню, помню, — буркнул барин, всё ещё тяжело дыша.

— Ключ от гостевой спаленки им дать?

Барин задумался, почесал бороду.

— Настасья-то та, что с лицом рябым?

— Она самая.

Барин усмехнулся тяжёлой, плотоядной усмешкой:

— Ключ не давай. Пусть у себя в избе брачную ночь проводят...

Еремей понимающе кивнул и направился к двери.

Уже закрывая её, он услышал оклик барина:

— Постой-ка... Всё-таки дай им ключ. Сам посмотрю, что за товар. Девка лицом не вышла, зато ляжки у неё... уж больно аппетитные. Пусть порадуется первой ночи по-настоящему...

Еремей ушёл.

Под кроватью в этот момент творилось уже совсем неприличное.

Любава, возбуждённая до предела, быстро запустила руку в штаны Степану и крепко обхватила его твёрдый корень. Начала яростно наяривать, глядя ему прямо в глаза. Степан не выдержал и нескольких секунд — низвергся в портки мощными толчками прямо на глазах у изумлённой и разъярённой Марфы Игнатьевны.

Барыня, не церемонясь, толкнула Любаву в плечо — вылезай, мол, пока барин не заглянул.

Любава вынырнула из-под кровати, поправляя сарафан. Барин тут же набросился на неё шёпотом:

— Совсем ошалела, девка? Еремей нас чуть не застукал! А если бы матушка твоя пришла?!

Любава только хихикнула, прижалась к нему и сладко прошептала:

— Папенька, пойдёмте... Я вам кое-что очень интересное в беседке показать хочу. Прямо сейчас...

Она взяла его за руку и потянула к двери, увлекая подальше от спальни.

Как только шаги затихли в коридоре, Марфа Игнатьевна осторожно выглянула. Убедившись, что путь свободен, она прошипела Степану:

— Вылезай!

Степан быстро выбрался, подтягивая штаны. Хотел юркнуть к двери, но барыня поймала его за руку, как нашкодившего мальчишку.

— Стой! — тихо, но властно сказала она. — Сегодня после свадьбы жди меня на сеновале. И чтоб один был. Ступай.

Вышел Степан в полном смятении. В голове крутилось только одно: «Что она задумала?..»

Марфа Игнатьевна смотрела ему вслед. Глаза её были холодными и злыми. Она думала уже не о Степане.

«Значит, рыжая сука моего мужа захотела... Ну ничего, будет тебе мужик. И не один. После моих ребят ты на мужиков смотреть бояться будешь. В монастырь запросишься, тварь...»

Ночь после свадьбы выдалась тёплой и тихой. Степан сидел на сеновале уже минут двадцать, привалившись спиной к тёплому бревну. Сердце колотилось, как перед дракой. Руки вспотели. Он то и дело вытирал их о штаны и снова ждал.

Наконец внизу зашуршало сено. Лестница скрипнула. Степан замер.

Из темноты поднялась Марфа Игнатьевна. В одной лёгкой сорочке, волосы распущены, на плечах шаль. Даже в полумраке было видно — хороша баба. Сорок годков уже, а тело всё ещё крепкое, грудь высокая, бёдра широкие, походка тяжёлая, женская.

— Еле дождалась... — тихо проговорила она, отряхивая сено с подола. — Только ушёл, кобель старый.

Степан молчал. Просто смотрел. Днём, когда он её шантажировал, был смелым. А теперь, когда она сама пришла, вдруг оробел. Даже руку поднять боялся.

Марфа заметила это. Улыбнулась мягко, чуть грустно.

— Что, Степанушка... уже не нравлюсь я тебе? — спросила она тихо.

— Да что вы, Марфа Игнатьевна! — горячо зашептал он. — Вы... вы такая... я просто... не ожидал, что вы и правда придёте.

Она подошла ближе, села рядом на сено.

— После свадьбы барин меня очень любил, — заговорила она вдруг сама, глядя в темноту. — Каждый день брал. И после первого ребёнка, и после второго... исправно любил. А после четвертого будто остыл. Стал на девок деревенских заглядываться. Особенно на молодых. Я сначала глаза закрывала... а потом своими глазами увидела, как он в бане одну из кухарок имеет. Вот тогда и обозлилась.

Марфа вздохнула.

— Архип-кузнец... хороший мужик. Одинокий. Жена у него при родах умерла, сына Семёна один поднял, вон какой богатырь вырос. Новую бабу так и не завёл. Один раз у нас с ним и было... всего один. А эта рыжая змея, Любава, и то углядела.

Она повернулась к Степану и посмотрела прямо в глаза.

— Ты, Степан, будь умнее. Катеньку свою люби. Не будь как барин. А то и она когда-нибудь озлится и найдёт себе Архипа.

Степан молчал. Грустно ему стало. Вспомнил он Катеньку свою в бане с барином. Вспомнил он, и как с Любавой в лесу греховничал. И злоба у него на сердце, и стыд.

Марфа заметила его взгляд.

— Ну что ты пригорюнился, миленький? — ласково сказала она и протянула руки. — Иди ко мне.

Она притянула его к себе и крепко прижала лицом к своей груди. Тёплой, тяжёлой, живой. Степан вдохнул её запах — и будто внутри что-то щёлкнуло. Всё напряжение последних дней сорвалось.

Он обхватил её за талию, зарылся лицом между грудей, жадно целуя кожу. Марфа тихо застонала, запустила пальцы ему в волосы.

— Вот так... хороший мой... не бойся...

Степан осмелел. Руки его скользнули ниже, задрали сорочку, нашли горячие, мягкие бёдра. Марфа сама раздвинула ноги, притягивая его ближе. Он вошёл в неё одним сильным толчком — тесно, горячо, мокро. Она охнула, выгнулась, вцепилась ему в плечи.

— Ох... давно меня так не брали... — выдохнула она ему в ухо.

Они любили друг друга жадно, сильно, почти зло. Сено шуршало под ними, тело Марфы было горячим и податливым. Она то прижимала его к себе, то выгибалась, подставляя грудь под его губы. Степан мял её, целовал, входил глубоко и резко, будто хотел выместить всю злость и желание, что накопились за эти дни.

Когда Марфа кончила, она закусила ему плечо, чтобы не закричать, и сильно сжала его внутри себя. Степан продержался ещё несколько толчков и тоже излился в неё горячо и обильно.

Они остались лежать, тяжело дыша. Марфа гладила его по волосам, а он уткнулся лицом в её большую мягкую грудь.

— Вот так, Степанушка... — тихо прошептала она. — Теперь ты знаешь, какая я на самом деле...