Лиля замерла. Его слова — «расширять границы нашего общего разврата» — повисли в воздухе, острые и неудобные, как осколок стекла на бархате. Её пальцы, только что ласкавшие его волосы, напряглись. Она отстранилась, села, подтянула к себе колени. Расстёгнутое платье сползло с одного плеча, обнажая синяк от его недавних объятий.

Она смотрела не на него, а в пространство перед камином, где они только что закончили.

— «Расширять границы», — повторила она его фразу без интонации. Потом медленно перевела на него взгляд. — Ты хочешь сказать, что сегодня — это не аномалия. Не... единовременный срыв. А... процесс? Начало чего-то?

В её голосе не было осуждения. Была усталость и холодная аналитика, как у хирурга, рассматривающего неизлечимую опухоль.

— Я хочу сказать, что мы можем использовать этот день по максимуму, — сказал он, садясь рядом, но не прикасаясь к ней. Он чувствовал хрупкость момента. — Ты сама сказала — чтобы хватило воспоминаний. Но воспоминания могут быть разными. Можно просто... лежать и целоваться. А можно... — он запнулся, — исследовать всё, что приходит в голову. Без осуждения. Хотя бы сегодня.

Она долго молчала. Потом её губы дрогнули в странной, кривой улыбке.

— Стратег. Как твой отец. Видит цель и идёт к ней, сметая всё на пути. Даже... здравый смысл. — Она вздохнула. — Хорошо. Допустим, я согласна с твоей... трактовкой. Что сегодня мы — экспериментаторы. Искатели новых... ощущений. — Она произнесла это слово с лёгким оттенком брезгливости к самой себе. — Но тогда должен быть баланс. Если мы что-то делаем... это должно исходить не только от тебя. И не только от меня. Это должно быть... общим решением. И если один говорит «стоп» — всё заканчивается. Мгновенно. Без обид, без вопросов. Контракт на один день. Согласен?

— Согласен, — немедленно ответил он, чувствуя, как в груди что-то ёкает от смеси страха и предвкушения.

— Тогда... — она обхватила свои колени руками, и её взгляд стал задумчивым, направленным внутрь себя. — Есть одна вещь. Глупая. Постыдная. То, о чём я иногда думала в самые тёмные ночи, когда он... твой отец... спал рядом, а я лежала и смотрела в потолок. То, чего мне всегда было стыдно хотеть.

Он замер, не дыша. «Тёмные ночи». «Отец спит рядом». Эти фразы били сильнее любого откровенного описания.

— Что? — прошептал он.

Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то дикое, почти незнакомое.

— Я всегда боялась камеры, — начала она тихо. — Не той, что на телефоне для селфи. А настоящей. Профессиональной. С объективом, который видит всё. Видит слишком много. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Когда я была моложе, один фотограф... предлагал мне съёмки. Эротические. Говорил, что во мне есть «порочная чистота», которую он хочет поймать. Я отказалась. Убежала, краснея. Но потом... иногда... я думала: «А что, если?». Что, если бы кто-то снял меня такую? Не актрису, не мать семейства, а просто... женщину. Женщину, которая способна на всё. На самые низкие, самые животные вещи. Чтобы это осталось. Не в памяти, а на плёнке. Доказательство. Что я — не только то, что видят все.

Она замолчала, её дыхание участилось.

— Ты хочешь... чтобы я тебя снял? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Не просто снял, — поправила она, её взгляд стал острым, цепким. — Я хочу, чтобы ты снял меня... как режиссёр. Как тот, кто знает все мои тайны. Кто видел меня в самом низком моменте. Ты будешь ставить кадр. Говорить, что делать. Как двигаться. Что говорить. А я... я буду исполнять. Но с одной оговоркой.

— Каковой?

— Ты тоже будешь в кадре. Не всегда. Но иногда. Потому что это... наше. Наше общее падение. И я хочу, чтобы на записи было видно не только моё унижение, но и твоё... участие. Твоё желание. Твой грех. Чтобы это был документ о нас обоих.

Степа почувствовал, как по спине пробежал холодок, а внизу живота загорелся знакомый, грешный огонь. Идея была чудовищна. Опасна. Необратима. Создать такое доказательство... это было уже не игрой в один день. Это было созданием вечного призрака, который мог вырваться на свободу в любой момент.

И именно это делало идею невероятно возбуждающей.

— У тебя есть камера? — спросил он хрипло.

— В студии отца. Старая цифровая зеркалка. Он ей почти не пользуется. И штатив есть.

Он кивнул. Его ум уже работал, выстраивая кадры, свет, её позы. Он вдруг понял, чего она хочет на самом деле. Не просто эротики. Она хотела, чтобы он увидел её. Не как сын, не как любовник, а как режиссёр — объективно, холодно, оценивающе. И в этом холодном взгляде она надеялась найти... оправдание? Признание? Или окончательный приговор самой себе?

— Хорошо, — сказал он. — Идём.

Они поднялись на второй этаж, в кабинет отца — просторную комнату с книжными шкафами, массивным столом и дорогой аппаратурой. Лиля, не стесняясь своей наготы под расстёгнутым платьем, достала с верхней полки чёрный футляр. Canon. Профессиональная модель. Она вскинула его, проверила заряд. Карта памяти была почти пуста.

Она установила камеру на штатив в центре комнаты, отодвинув кресло. Стеклянный взгляд объектива был направлен на свободное пространство перед книжными полками.

— Свет, — сказала она, оглядываясь. — Естественного мало. Лампы жёлтые, это не годится.

Он нашёл на столе мощную LED-панель, которую отец использовал для конференций. Установил её сбоку, направил свет на предполагаемую точку съёмки. Резкий, холодный белый свет выхватил из полумрака ковёр и часть стены.

Лиля стояла рядом, наблюдая за его действиями. Она казалось спокойной, почти отстранённой, но он видел, как быстро бьётся пульс на её шее.

— Правила, — сказал он, включая камеру и глядя в видоискатель. Изображение было чётким, безжалостным. — Ты исполняешь. Я направляю. Если скажешь «стоп» — я выключу камеру и удалю файл. Сразу. Если я скажу «стоп» — то же самое. Всё, что будет снято, останется на этой карте. Никаких копий. После сегодняшнего дня... мы её уничтожим. Или спрячем так, чтобы никто никогда не нашёл. Договорились?

— Договорились, — кивнула она. — Начинай.

Он нажал кнопку записи. Красная точка замигала. Он отошёл от камеры и встал перед ней, спиной к объективу, глядя на неё.

— Сцена первая, — сказал он ровным, низким голосом, который звучал в тишине кабинета непривычно громко. — Героиня возвращается домой. В дом, где её ждут. Но не так, как она ожидала. Сними платье. Полностью. Но медленно. Как будто тебе неловко, но ты всё равно это делаешь.

Лиля замерла на секунду, затем её руки поднялись к бретелькам. Она стянула их с плеч, и чёрная ткань поползла вниз, обнажая сначала грудь, потом живот, потом бёдра. Она сделала это не как соблазнительница, а с каким-то болезненным достоинством, словно совершала ритуал. Платье упало к её ногам. Она стояла полностью обнажённая в резком свете лампы, только чулки оставались на ней, тёмные и вызывающие на фоне бледной кожи.

— Теперь повернись к камере. Посмотри в объектив, — скомандовал он.

Она медленно повернулась. Её лицо было серьёзным, почти суровым. Она смотрела прямо в чёрный глаз камеры, и её взгляд был не вызывающим, а... исповедальным. Как будто она признавалась в чём-то безмолвному свидетелю.

— Ты знаешь, что за тобой наблюдают, — продолжал он, его голос был теперь прямо у неё за ухом, хотя он стоял в нескольких шагах. — Ты знаешь, что эти кадры увидят. Что подумают о тебе те, кто их увидит?

Она не отвечала. Но её грудь начала учащённо вздыматься.

— Теперь опустись на колени, — сказал он мягче. — Перед камерой. Как перед судьёй.

Она, не отрывая взгляда от объектива, медленно опустилась на колени на мягкий ковёр. Поза была унизительной и в то же время невероятно мощной. Она отдавала себя на суд.

— А теперь... скажи. Скажи в слух, для записи, кто ты. И что ты сделала.

Лиля закрыла глаза. Её губы задрожали. Когда она заговорила, её голос был тихим, но чётким, каждый звук должен был быть уловлен микрофоном.

— Меня зовут Лиля. Я... я жена. Мать. — Она сделала паузу, глотая воздух. — И я... Напилась и изменила мужу. Не с одним мужчиной. С несколькими. Молодыми парнями. В комнате моего сына. По очереди. Пока он смотрел. А потом... потом я допустила, чтобы мой собственный сын... вошёл в меня. И мне... — её голос сорвался, — мне понравилось. Всё. И мне стыдно. Но я не жалею.

Слёзы потекли у неё по щекам, но она не вытирала их. Она снова открыла глаза и уставилась в камеру, как будто бросая вызов тому невидимому зрителю.

Степа почувствовал, как у него перехватило дыхание. Это было сильнее любого секса. Это была исповедь, вывернутая наизнанку, превращённая в спектакль. И он был её режиссёром.

— Подробнее, — прошептал он, его собственный голос дрогнул. — Что ты сделала, какого это было?

Лиля открыла глаза. Слёвы на щеках блестели в свете LED-панели, как дорожки из стекла. Она смотрела не в объектив, а на Степу, стоявшего рядом с камерой. Его лицо было напряжено, в глазах горел холодный, почти хищный интерес.

— Подробнее, — сказал он. Не просил. Требовал.

Она медленно кивнула, словно подтверждая некий договор. Потом снова повернула лицо к чёрному глазу камеры. Красная точка мигала, как циферблат бомбы.

— Я... Я не все помню... Но они... они были грубыми, — начала она тихо, но голос набрал силу, окреп, став чётким и ровным, как у диктора, зачитывающего приговор. — Первый, Сергей... он даже не поцеловал меня. Просто подошёл сзади, задрал платье, стянул трусы и вошёл. Было больно. Сухо. Я кричала, но не от боли. От... освобождения. От того, что наконец-то случилось то, чего я боялась и ждала. Он держал меня за бёдра, его пальцы впивались в кожу. Он говорил мне, какая я... доступная. Какая старая и жадная. И каждый его толчок... это было как пытка и награда одновременно.

Она замолчала, её грудь тяжело вздымалась. Степа не двигался, затаив дыхание.

— Второй... Витя, кажется... он был злее. Он прижал меня к столу, лицом вниз. Дышал мне в затылок. Говорил, что я... что я хочу этого. Что я сама виновата. Что мой сын сейчас смотрит. И я... я соглашалась. Я говорила — да. Потому что он был прав. Потому что мой сын смотрел. И от этой мысли... мне хотелось ещё больше. Я кончила, когда он был внутри. Быстро, грязно, стыдно.

Её голос дрогнул на секунду, но она взяла себя в руки.

— Остальных... я уже не помню их лиц. Только руки. Только их... члены. Чужие, разные. Один толстый и короткий. Другой длинный и тонкий. Они входили в меня один за другим, и я чувствовала, как растягиваюсь. Как становлюсь... общей. Какой-то дырой. И мне это нравилось. Мне нравилось, что они не видят во мне личность. Только тело. Только дырку для своих членов. Это было... унизительно до слёз. И от этого... до безумия возбуждающе.

Она перевела дух, её пальцы вцепились в собственные бёдра, оставляя белые отпечатки на коже.

— А потом... потом пришёл ты.

Она медленно повернула голову от камеры к Степе. Её глаза встретились с его.

— Мой сын. Ты стоял в дверях. Ты видел как меня используют. И я увидела в твоих глазах не ужас. Не отвращение. Я увидела... Смешанные чувства в твоем взгляде и что самое главное. Желание. Только в тысячу раз сильнее. Потому что оно было смешано с ненавистью. К ним. Ко мне. К себе. И когда ты вошёл... когда ты вошёл в меня последним... это было не как с ними. Это было... как возвращение домой. В самый адский, самый грешный дом, который только можно себе представить. И ты взял меня, но не использовал как они. Для тебя это тоже был особенный момент. И когда ты кончил... я плакала. Не от счастья. От того, что всё кончено. Что мой ад закончился. И начался твой.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тихим жужжанием электроники. Воздух был густым от этих слов, от этой исповеди, вывернутой наизнанку.

— А сейчас, — сказал Степа, его голос был сухим, как пыль. — Скажи, кто стоит за камерой. Кто заставляет тебя говорить это. И зачем.

Лиля снова посмотрела в объектив. На её лице появилась странная, почти торжествующая улыбка.

— За камерой стоит мой сын. Степан. Он... мой режиссёр. Мой исповедник. Мой палач. И мой спаситель. Он заставляет меня говорить это, потому что хочет услышать. Потому что хочет, чтобы я призналась не только перед собой. Перед ним. Перед этим чёрным глазом, который всё запоминает. Он хочет доказательства. Доказательства того, что это было реально. Что я — реальна. Такая. И он... он такой же. Мы снимаем это, чтобы... чтобы поймать наш грех. Чтобы он не ускользнул. Чтобы он остался здесь, на этой карте памяти, а не в наших головах, где он будет грызть нас изнутри. Мы превращаем нашу вину в искусство. Или в порно. Я уже не знаю, в чём разница.

Она замолчала. Её речь была исчерпана. Она опустила голову, длинные тёмные волосы упали ей на лицо, скрывая выражение.

— Хорошо, — сказал Степа после паузы. Его голос приобрёл новую, деловую ноту. — Сцена вторая. Героиня пытается искупить свою вину. Но не молитвой. Ртом. Ползи сюда.

Она подняла голову, её глаза были пустыми, как после тяжёлого транса. Она оперлась на руки и не спеша раскачивая попкой добралась до Степана, её движения были плавными, почти сомнамбулическими. Он не двигался, стоя прямо перед камерой, так что его силуэт частично попадал в кадр.

— Открой рот, — приказал он мягко. — И покажи им. Покажи камере. Покажи мне. Что ты умеешь им делать.

Её лицо было на уровне его паха. Она не смотрела на него, её взгляд был направлен на его уже напряжённый член покачивающийся перед ее лицом. Она протянула руку, обхватила его, почувствовала его пульсацию сквозь кожу.

— Делай это глядя в объектив, — сказал он. — Пусть он видит твои глаза.

Она послушно подняла голову, устремив взгляд на мигающую красную точку. Потом открыла рот и обхватила его губами.

Это было не быстро и не страстно. Это было методично, почти клинически. Она двигала головой с медленной, отточенной точностью, её язык скользил по чувствительным местам, её губы плотно обхватывали его. Но её глаза, широко открытые, смотрели прямо в объектив. В них было пустое подчинение, смешанное с вызовом. — Смотри, — словно говорили эти глаза невидимому зрителю. — Смотри, что она делает. Смотри, на что она способна.

Степа закинул голову назад, его руки сжались в кулаки. Наслаждение было острым, почти болезненным, усиленным знанием, что всё это записывается, что её унижение и его наслаждение фиксируются для вечности. Он чувствовал, как нарастает волна, как мышцы живота сводит судорогой сладостного предвкушения.

И тогда он положил руку ей на голову, не чтобы подтолкнуть, а чтобы остановить.

— Достаточно, — выдохнул он. — Не сейчас.

Она замерла, его член всё ещё во рту. Потом медленно отпустила, отстранилась. На её губах блестела слюна. Она выглядела растерянной, лишённой завершения.

— Почему? — прошептала она, и в её голосе впервые за всё это время прозвучала детская обида.

— Потому что я так хочу, — сказал он, его член, твёрдый и требовательный, пульсировал на виду. — Теперь твоя очередь. Сцена третья. Героиня показывает, чего она хочет на самом деле. Но не получает этого. Развернись и обратно. И покажи мне. Покажи всем. Как ты это делаешь, когда одна. Когда думаешь обо всём этом.

Она, не сводя с него глаз, Повернулись к камере своим задом и неспеша поползла назад, на ковёр. Степан пытался захватить лучшие кадры ее движений. Она легла на спину, устроившись на ковре, раздвинула ноги, обнажив себя полностью для безжалостного объектива. Её рука медленно поползла вниз, к влажному, уже готовому месту между её ног.

— Говори, — приказал он, оставаясь в стороне от кадра, но его голос был чётко слышен. — Говори, чего ты хочешь. Прямо сейчас.

Её пальцы коснулись себя, и она вздрогнула, как от электрического разряда. Её глаза закрылись на секунду, потом снова открылись, уставившись в потолок.

— Я хочу... — её голос был хриплым, прерывистым. — Я хочу, чтобы он... чтобы мой сын... снова вошёл в меня. Не как тогда, пьяный и злой. А... медленно. Чтобы я чувствовала каждый сантиметр. Чтобы он смотрел мне в глаза. Чтобы он называл меня по имени. Лиля. Не мама. Лиля. И чтобы он... чтобы он кончил глубоко внутри. Чтобы я почувствовала это тепло. И чтобы это осталось во мне. Навсегда. Чтобы я носила это в себе, как... как клеймо.

Её пальцы двигались быстрее, её бёдра начали мелко подрагивать. Она была на грани, её дыхание стало частым, прерывистым.

— А ещё, — выдохнула она, её рука замедлилась, но не остановилась. — Ещё я хочу... чтобы он использовал что-то ещё. Не только себя. Что-то... холодное. Металлическое. В спальне. В прикроватной тумбочке. Мы с твоим отцом иногда используем... Вибратор. Я хочу... чтобы ты использовал его на мне. Пока я буду смотреть на на тебя и в камеру..

Степа замер. Мысль о том, чтобы использовать игрушку на матери, была настолько чудовищна, что на секунду перехватило дыхание. Но это было логично. Это было следующим шагом вниз. И он увидел в её глазах не просьбу, а вызов. Она проверяла границы. Его границы.

Он медленно кивнул. Повернулся и вышел из кадра. Лиля лежала на ковре, её рука продолжала свою работу, но её глаза следили за ним. Он вышел из кабинета, его шаги затихли в коридоре. Через минуту он вернулся. В его руке был продолговатый предмет в чёрном пластике, силиконовый, с вибрирующей головкой. Он выглядел безлично, почти медицински.

Он встал на колени рядом с ней, всё ещё вне кадра, но его рука с вибратором вошла в поле зрения объектива.

— Вот, — сказал он тихо. — Чего ты хотела.

Он включил устройство. Оно издало тихое, настойчивое жужжание. Он поднёс его к её внутренней стороне бедра, провёл им вверх, не касаясь самого чувствительного места. Она ахнула, её тело выгнулось.

— Проси, — сказал он холодно. — Проси правильно.

— Пожалуйста... — выдохнула она, её глаза были прикованы к вибрирующему предмету в его руке. — Пожалуйста, Степа... используй его на мне. Дай мне... дай мне почувствовать.

Он медленно, почти нежно, приложил вибрирующую головку к её клитору. Она вскрикнула — коротко, резко. Её рука схватила его пытаясь направить.

— Не так, — сказал он, двигая вибратор медленными кругами. — Ты хотела, чтобы я использовал его. Значит, я решаю, как. И когда ты получишь то, что хочешь.

Он водил вибратором, не давая ей ни достичь пика, ни расслабиться. Он менял скорость, силу нажатия, траекторию. Она извивалась под ним, её стоны становились громче, отчаяннее. Она кусала губы, чтобы не кричать, её пальцы впивались в ковёр.

— Проси, — повторил он, его голос был ровным, почти бесстрастным, хотя его собственное возбуждение было видно невооружённым глазом, член стоял колом. — Проси того, чего ты хочешь больше всего. Сейчас.

— Я хочу тебя! — вырвалось у неё, её голос сорвался на визг. — Хочу, чтобы ты вошёл в меня! Прямо сейчас! Пожалуйста, Степа, я не могу больше! Дай мне кончить!

Он выключил вибратор. Резкая тишина, наступившая после жужжания, была оглушительной. Она лежала, вся дрожа, на грани оргазма, но так и не перевалив через неё. Её глаза были полы слезами от отчаяния и невыносимого возбуждения.

Он отложил вибратор в сторону, встал на колени между её ног. Его член, твёрдый как камень, был всего в сантиметре от её дрожащего, раскрытого входа.

— Это то, чего ты хочешь? — спросил он, глядя ей прямо в глаза, не двигаясь.

— Да! — закричала она, её тело изогнулось, пытаясь насадиться на него. — Да, чёрт возьми, да! Трахни меня сейчас же!