​ Вечер в литературном музее был душным от избытка парфюма и светской фальши. Нора стояла в стороне, прижимая к груди диктофон, как щит. Она чувствовала себя лишней среди этих дам в шелках, пришедших не ради литературы, а ради того, чтобы коснуться рукава «самого Вернера».

​ Когда толпа немного поредела, её буквально вытолкнула вперед заведующая отделом: «Живо, Нора! Всего пару предложений для нашего вестника!»

​ Марк стоял у окна, допивая бокал вина. Он выглядел уставшим от обожания, но когда Нора подошла, он не отвернулся. Он окинул её быстрым, изучающим взглядом — от стоптанных лоферов до кончиков непослушных волос, выбившихся из пучка.

​— Вы ведь не хотите спросить меня о «творческих планах», верно? — его голос был низким, с легкой хрипотцой. Он сделал шаг навстречу, нарушая её личное пространство.

​Нора поправила очки, чувствуя, как предательски краснеют щеки.

— Творческие планы — это клише, — тихо, но твердо ответила она. — Я хотела спросить, почему в финале вашей новой книги вы процитировали «Степного волка» Гессе, но намеренно исказили смысл в угоду дешевому драматизму? Или вы надеялись, что никто не заметит?

​ Марк замер. Улыбка «соблазнителя» на мгновение исчезла, сменившись искренним удивлением. Он поставил бокал на подоконник и наклонился к самому её уху:

​— Кажется, я наконец-то встретил того, кто читает не только обложки. У нас может случиться интересная беседа.

Марк почувствовал азарт. Это был инстинкт хищника, который среди экзотических птиц вдруг почувствовал редкую, пугливую лесную горлицу. Она не была красива в привычном понимании, но её дерзость относительно Гессе заинтриговала его.

​— Здесь слишком много... эха, — вкрадчиво произнес Марк, не сводя с неё глаз. — И слишком мало искренности. Пойдемте, Нора. Там, в нише, есть диван, который помнит еще Ахматову, или хотя бы делает такой вид. Нам нужно обсудить моё «преступление» против классики в тишине.

​ Он небрежно взял её за локоть — жест вроде бы вежливый, но властный. Нора вздрогнула. Его ладонь была горячей даже через плотную ткань её кардигана. Она покорно пошла за ним, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

​ Они устроились на глубоком бархатном диване в дальнем углу зала. Свет здесь был приглушенным, а шум толпы превратился в далекий гул.

​— Вы дрожите, — констатировал Марк, вальяжно откинувшись на спинку и сокращая дистанцию так, что она почувствовала аромат его парфюма — смесь дорогого табака, сандала и чего-то острого, тревожного. — Неужели я такой пугающий? Или дело в том, что вы привыкли общаться с авторами, которые уже пару веков как в могиле?

​ Нора судорожно вцепилась в свой блокнот. Она видела, как он на неё смотрит: не как на коллегу, а как на затейливую головоломку, которую он намерен собрать и разобрать.

​— Я просто... не привыкла к такому вниманию со стороны живых классиков, — она попыталась иронизировать, но голос подвел, сорвавшись на полушепот.

​ Марк улыбнулся. Это была его «фирменная» улыбка — та самая, от которой у читательниц перехватывало дыхание. Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, коснулся дужки её очков, чуть поправляя их на переносице.

​— Давайте договоримся, Нора. На этот вечер я — не классик, а вы — не критик. Расскажите мне, что такая женщина, как вы, скрывает за этими цитатами? Ведь за каждой умной мыслью всегда прячется какая-то очень личная жажда, верно?

​ Он замолчал, давая тишине и близости сделать свою работу, и начал медленно накручивать на палец прядь её волос, выбившуюся из пучка. Нора затаила дыхание, боясь пошевелиться.

​ Девушка резко качнула головой, высвобождая прядь из его пальцев. Она отстранилась на добрый десяток сантиметров, насколько позволял подлокотник, и судорожно поправила очки, которые снова съехали из-за её неловкого движения.

​— Марк... — она осеклась, — господин Вернер. Пожалуйста, давайте вернемся к сути. Моё задание — получить ответ о концепции вашего романа. Цитата из Гессе... вы использовали её как символ разрушения личности или как метафору перерождения?

​ Марк невозмутимо убрал руку. Он не выглядел обиженным; напротив, её испуг только подпитывал его уверенность. Он откинул голову на бархатную спинку, глядя на неё в упор. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым — он медленно скользнул по её тонкой шее, задержался на ключицах, едва заметных под воротом старого кардигана, и опустился ниже. Нора почувствовала себя так, будто её рассматривают под микроскопом, оценивая не ум, а хрупкость костей и бледность кожи.

​— Перерождение, — ответил он ровным, бархатным голосом, продолжая свой бесстыдный осмотр. — Мой герой должен был сгореть, чтобы стать кем-то другим. Но в жизни, Нора, перерождение — процесс болезненный. Оно требует выхода из зоны комфорта. Из пыльных библиотек — на свет.

​Он снова подался вперед, заставляя её вжаться в спинку дивана.

​— Вы так и не назвали мне своё имя, — вкрадчиво произнес он. — Мы не продолжим интервью, пока я не узнаю, как зовут девушку, которая так отважно защищает мертвых классиков от меня.

​ Нора сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. Ей казалось, что если она произнесет свое имя, он получит над ней окончательную власть.

​— Элеонора, — едва слышно выдохнула она. — Но в музее меня зовут просто Нора.

​— Нора... — Марк смаковал это имя, словно пробовал на вкус дорогое вино. — Что ж, Нора, вы получили свой ответ. Но теперь мне интересно другое: что заставит вас отложить этот скучный блокнот и посмотреть на меня не как на объект исследования?

​ Щеки Норы вспыхнули пунцовым, а кончики ушей запылали. Это было не просто смущение, а настоящий физический жар. Она привыкла к запахам библиотеки: сухой коже переплетов, чернилам и озону от старой копировальной техники. Но Марк... Марк пах совсем иначе. Сквозь дорогую дымку парфюма пробивался острый, мускусный аромат сильного тела — живой и пугающе первобытный.

​ Этот запах пробрался сквозь её защиту, вызывая странное, тягучее тепло где-то глубоко внутри, о существовании которого Нора и не подозревала. Она чувствовала себя бабочкой, пришпиленной булавкой к этому бархатному дивану.

​ Марк сократил дистанцию до опасного предела. Теперь она видела крошечную искринку в его зрачках и то, как уверенно он владеет пространством вокруг себя.

​— Ну же, Нора, — почти прошептал он, и его дыхание коснулось её виска. — Сделайте свою работу. Задайте мне ещё два вопроса. О структуре текста, об архетипах, о чём угодно... Но у нас будет сделка. За каждый мой профессиональный ответ я получу право задать один личный вопрос вам. И вы пообещаете ответить честно.

​Он лукаво прищурился, ожидая её решения.

​— Идет? — Марк протянул руку, но не для рукопожатия, а ладонью вверх, словно приглашая её вложить свою руку в его.

​Нора посмотрела на его ладонь, потом на свой блокнот, где строчки начали расплываться перед глазами. Ответственность перед музеем шептала, что нужно соглашаться, но интуиция кричала, что она вступает на очень тонкий лед.

​— Хорошо, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно. — Второй вопрос... В третьей главе ваш герой говорит, что любовь — это лишь «литературный конструкт». Это ваша личная позиция или вы просто наделяете персонажа своим цинизмом?

​Марк тихо рассмеялся, оценив её попытку напасть первой.

​— О, это был удар в цель. Для него — конструкт. Для меня... — он сделал паузу, многозначительно глядя на её тонкие, нервные пальцы. — Скажем так, я верю в химию, которая сильнее любых слов. А теперь мой вопрос, Нора.

​Он наклонился еще ближе, так что она могла видеть отражение своих огромных очков в его глазах.

— У вас есть парень? — таков был его вопрос.

Он специально сделал акцент на слове «парень», произнеся его с лёгким оттенком иронии, будто заранее знал ответ. Его взгляд снова бесцеремонно скользнул по её фигуре, затянутой в безликий кардиган, словно он сомневался, что кто-то вообще мог посягнуть на эту «музейную ценность».

​ Нора почувствовала, как блокнот в её руках стал влажным от ладоней. Вопрос ударил под дых своей примитивностью и прямотой. В её мире не спрашивали так в лоб. В её мире вообще редко спрашивали о личном, предпочитая обсуждать смыслы и подтексты.

​— Я... — она запнулась, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Моя личная жизнь не имеет отношения к интервью. Это... это непрофессионально.

​— О, мы уже давно вышли за рамки профессионализма, — Марк наклонился так близко, что Нора увидела тонкие морщинки в уголках его глаз. — Я ответил на ваш вопрос о Гессе. Будьте добры соблюдать условия сделки. Итак?

​— Это... это за гранью... — выдохнула она, пытаясь найти в себе силы возмутиться, но голос предательски дрогнул.

​ Марк лишь приподнял бровь, явно наслаждаясь её реакцией. Он видел, как она смущена, но видел и то, как она жадно ловит каждое его слово, не в силах прервать этот опасный контакт.

​— Ну же, Нора. Мы ведь договорились на честность, — прошептал он, склоняясь к самому её уху. — Так что там с парнем? Он существует в реальности или только в ваших мечтах на полях прочитанных романов?

Нора резко выпрямилась, её спина стала прямой, как натянутая струна. Она вскочила с дивана, прижимая блокнот к груди так, словно это была священная реликвия, защищающая её от дьявольского искушения.

​— Как вы смеете?! — голос её дрогнул, но она постаралась придать ему максимальную глубину и пафос. — Что за беспримерное нахальство? Моя личная жизнь — это не поле для ваших циничных упражнений в остроумии! Вы ведете себя... как распоследний герой бульварного чтива, господин Вернер! Это низко, пошло и совершенно недостойно вашего таланта!

​ Она говорила так, будто стояла на сцене Малого театра, копируя интонации оскорбленных героинь Тургенева или Островского. Для Марка это было зрелище на миллион: серая музейная мышка, раздувающаяся от праведного гнева, выглядела настолько театрально и нелепо в своей искренности, что он едва сдержал смешок. Это было уморительно.

​Нора, решив, что этот спич станет её эффектным финалом, резко развернулась на каблуках своих старомодных туфель, намереваясь гордо удалиться в темноту залов. Но Марк был быстрее.

​ В тот самый момент, когда она уже начала движение, он небрежно, почти лениво протянул руку и на секунду коснулся кончиком пальца её бедра, обтянутого плотной тканью юбки. Это было мимолетное, но запредельно наглое прикосновение.

​Нора вздрогнула, как от удара током, и прибавила шагу, почти переходя на бег. Её каблуки гулко застучали по паркету.

​— Элеонора! — бросил он ей в спину, и его голос, низкий и уверенный, легко догнал её в тишине пустого зала. — Помните одну вещь: реальная жизнь не пишется на бумаге. Она случается здесь и сейчас, пока вы не успели её отредактировать. В книгах не бывает запаха кожи и стука сердца. Возвращайтесь в реальность, пока не покрылись архивной пылью окончательно!

​ Он остался сидеть на диване, глядя вслед убегающей фигурке и чувствуя на кончиках пальцев тепло её тела. Охота только начиналась.

​