Глава восьмая

Через две недели после первого выступления цена входа на мои вечера поднялась до пятидесяти галеонов. Зал, как и прежде, был полон. Дороже – не значило менее желанно. Наоборот. Высокая цена отсеивала случайных зевак, оставляя лишь тех, кто был готов платить за эксклюзивность зрелища. Это создавало атмосферу закрытого клуба, где каждый присутствующий знал, что он часть избранных, купивших билет на казнь.

Бизнес рос с пугающей скоростью. И однажды Гнэшак пришёл ко мне с неожиданным, почти смущённым видом. В его жёлтых глазах читалось не столько беспокойство, сколько недоумение.

— Были обращения, — проскрипел он, откашливаясь. — От... работниц. Вернее, желающих стать работницами.

Я уставилась на него.

— Танцовщицами, стриптизёршами, — пояснил он. — Три девушки. Две маглорождённых, одна полукровка. Ищут работу. Отчаянные, видно. Голод в глазах. Спрашивают, не нужны ли они в «Катарсисе».

Он сделал паузу, изучая мою реакцию. Я была ошеломлена. Мысль о том, что кто-то захочет последовать по этому пути, глядя на меня, казалась дикой.

— Они знают, чем я тут занимаюсь? — спросила я наконец.

— Знают, что здесь платят деньги за раздевание. Остальное... догадываются, наверное

Я перестала быть предостерегающей историей. Для таких, как они, для тех, кто отчаялся, я стала примером выживания. Путь и самым гнусным.

— И чего ты хочешь? — спросила я.

— Спросить. Ты основной владелец. Ты — лицо. Ты — причина, по которой клуб вообще существует. Если ты против... — он развёл руками, но в его жесте читалась жажда новой прибыли.

Я задумалась. «Катарсис» работал только в дни моих выступлений: по средам и субботам. В остальное время дорогое, отлично оборудованное помещение простаивало, а партнёры теряли потенциальный доход. Приватные сеансы я проводила в своей комнате, работа клуба бы не мешала.

— Пусть работают, — ответила я спустя минуту. — Но не в мои дни. Среда и суббота — только мои. А в остальное время... почему бы и нет? Пусть будет обычный стрип-клуб для волшебников. Такого здесь ещё не было.

На его лице мелькнуло удовлетворение. Мы быстро договорились о новых условиях. В дни девушек прибыль делилась иначе: мне — двадцать процентов, Гнэшаку и Слипу — остальное. Из своей доли они платили танцовщицам. Я попросила только одного:

— Не обдирайте их. Платите достойно.

Гнэшак хмыкнул: — И не подумаю. Где я ещё найду волшебниц, готовых на такое? Конкуренции нет. Хотя, — он добавил с лёгкой усмешкой, — таких денег, как ты, они, конечно, не принесут. Вход в их дни — пять галеонов. Зато программа будет длительная, девочки пусть меняются, бар будет работать дольше. Будет... демократичнее.

Так «Катарсис» приобрёл второе лицо. По средам и субботам здесь царил полумрак, бархат и я. По остальным дням — громкая музыка, сменяющие друг друга на сцене девушки в стереотипно-«волшебных» нарядах. С намёком на профессорские мантии, форму разных факультетов, квиддичную форму и т.п. И более шумная, пьяная публика. Заглядывали просто любопытные волшебники, не зацикленные на моем имени и прошлом. Это был уже другой бизнес, но он приносил стабильный доход и служил отличной ширмой, размывая в глазах случайных свидетелей истинную суть места.

Но сердцем «Катарсис», его чёрной жемчужиной, оставалась я. И мой график приватных сеансов, который Гнэшак приносил мне теперь на ещё более плотно испещрённом именами пергаменте.

Среди этих имён в основном были незнакомцы. Те, кто платил просто за легенду. Но всё чаще и чаще всплывали фамилии и имена из прошлого. Враги. Обидчики. Те, кого я когда-то обошла на экзаменах. Однокурсники, с которыми я никогда не была близка. И... те, кого я когда-то считала если не друзьями, то товарищами.

О таких клиентах я думала дольше. Вглядывалась в имя, выискивая в памяти связанные с ним эмоции — былую досаду, раздражение, презрение или, что было хуже, тёплый отблеск старого доверия. И назначала им цену. В два, в три, в четыре раза выше стандартной...

Потому что понимала. Они придут не просто выебать абстрактный символ. Они придут унизить, наказать меня. Ту самую Гермиону, которая когда-то сидела с ними за одной партой, спорила в гостиной факультета, встречалась в коридорах школы. Их ненависть, или зависть, или обида, была тоньше, острее, более личной. Они знали меня. А значит, их требования, их способы унижения будут изощрённее, больнее, направленнее. Они захотят не просто секса. Они захотят растоптать конкретные воспоминания, осквернить конкретные моменты моего прошлого.

Пусть платят за это соответствующе. Или пусть уходят. Цена моего личного позора оказывалась высокой на этом чёрном аукционе. И, судя по тому, как редко редели строки в списке после назначения цены, желающих заплатить её находилось предостаточно.

И следующее имя в списке подтверждало это как нельзя лучше. Оно принадлежало человеку, которого я когда-то, в другой жизни, могла бы с некоторой натяжкой назвать своим.

***

Дверь открылась, впуская внутрь волну воздуха, смешанного с ароматом дорогого парфюма и необсуждаемого социального превосходства. Джинни Уизли, а теперь Поттер, вошла с той безупречной осанкой, которая появляется, когда знаешь, что твоё место в мире прочно, уважаемо и блестит, как полированное серебро. Она не стала осматривать комнату — её взгляд, карие глаза, лишённые привычной искорки, сразу же упал на меня. Прокатился с ног до головы с холодной, оценивающей медленностью, и её губы чуть поджались, будто от лёгкой гадливости.

Она подошла и, без размаха, резким, отточенным жестом ударила меня ладонью по щеке. Звук был звонким. Щека загорелась. Удар был менее сильным, чем она, наверно рассчитывала. Он просто констатировал факт: она может это сделать.

— Теперь выглядишь более... уместно, — произнесла она, и её голос был ровным, почти деловым. — Гермиона Грейнджер, принимающая пощёчины. Звучит как начало твоей новой биографии.

Я стояла перед ней голая, и эта нагота, обычно ставшая такой привычной в этих стенах, вдруг обожгла меня стыдом. Не перед незнакомцами из зала, не перед клиентами, которые платили за право смотреть. А перед ней. Перед той, кого я помню со второго курса, с кем ежедневно встречалась в гостиной факультета. Перед той, с кем мы когда-то делили комнату летом. Я вспомнила Нору — тесную мансарду Джинни, где пахло сушёными травами и старыми книгами, которые я привозила с собой на каникулы. Мы сидели на её кровати допоздна, я рассказывала о Хогвартсе, о занятиях, о Гарри, а она слушала, задавала вопросы, смеялась. Я думала, что у меня появилась подруга. Потом была комната на Гриммо, после пятого курса. Мы спали в одной комнате, я видела её по ночам, слышала её дыхание. Я доверяла ей. Сейчас, стоя перед ней обнажённая, с отпечатком её ладони на щеке, я чувствовала это острее, чем когда-либо. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ничего, кроме холодного, сытого торжества.

Я выпрямила голову, не опуская взгляда. Она пришла не за физической расправой. Она пришла закрыть счёт.

— Ничего не скажешь? — Она сделала шаг, кружа вокруг меня, как акула вокруг добчи. — Никаких оправданий для моей семьи? Для мамы? Она плакала, знаешь ли. Из-за тебя. И Рон... — она сделала театральную паузу, — Рон, конечно, был разбит. Поначалу.

Она произнесла это последнее слово с лёгким, едва уловимым сарказмом. «Поначалу». Мы обе знали правду: Рон, возможно, и страдал месяц или два, но теперь он утешился в объятиях Лаванды Браун, чья непритязательность как раз соответствовала его запросам. Вся эта история с «разбитым сердцем» была лишь удобным публичным фасадом, ширмой для более глубокой, семейной обиды и — в случае Джинни — личной победы.

— Рон сделал свой выбор, — тихо сказала я. — Как и все мы.

— Его выбор теперь — это сожаления, бутылка огневиски и тупая блондинка, которая не затыкается ни на минуту! — её голос на мгновение сорвался, выдав искреннее раздражение. Не из-за страданий брата, а из-за того, что эта вся история выглядела жалко и бросала тень на семью. — И всё это — твоих рук дело. А теперь ещё и это... — она жестом обвела комнату. — Теперь все шепчутся. Смотрят на нас с Гарри и вспоминают тебя. Ты — пятно, которое не отстирывается.

Она говорила о репутации семьи, но я слышала другое. Слышала, как это «пятно» лежит на её идеальной, выстроенной с таким трудом жизни миссис Поттер. И за всем этим сквозила старая, знакомая мелодия — ревность. Едкая, вечная. Она никогда не была мне настоящей подругой. Я поняла это не сейчас. И не когда увидела ее имя в списке Гнэшака. Поняла еще много лет назад. Она терпела меня в школьные годы, создавая видимость дружбы, ведь я дружила с Гарри, а ей нужно было быть к нему поближе. Терпела, пока я была с Роном. Хотя, после её замужества за Гарри, даже ее притворство почти сошло на нет. Теперь, когда я упала так низко, она пришла не просто отомстить — она пришла убедиться, что я больше никогда не смогу поднять голову, чтобы хоть краем глаза посмотреть в сторону её мужа. Чтобы ни одно её счастливое мгновение с ним не было омрачено даже тенью моего существования.

— На колени, — скомандовала она, и в её тоне не было страсти, только холодное ожидание исполнения купленной услуги. — Начни извиняться. Я хочу услышать, как это звучит.

Я опустилась. Пол был жёстким и холодным.

— «Я, Гермиона Грейнджер, — начала она диктовать ровным голосом, — прошу прощения у семьи Уизли за то, что внесла раздор, холод и неблагодарность в их дом, который принял меня как свою».

Я повторила. Монотонно, как стихотворение, выученное против воли.

— «Я признаю, что была плохой женой для Рона. Что мои амбиции и высокомерие были важнее его чувств. Что я смотрела на него свысока и в итоге предала, бросив ради своей гордыни».

Я произнесла эти слова, и внутри не шевельнулось ничего. Ни злости, ни боли. Была лишь усталая констатация: она так думает. И, вероятно, так думают многие. Эта ложь стала удобной правдой для всех, кроме меня.

Она заставила меня извиняться за каждую ссору, которую Рон, должно быть, пересказывал дома с поправкой в свою пользу. За каждую минуту, проведённую мной на работе. За то, что я не стала тихой, уютной женой, выпекающей пироги и ловящей каждое его слово. Извинения текли, бесконечные и бессмысленные. Я не была этой женщиной. Но теперь, в этой комнате, перед ней, я соглашалась играть эту роль — роль монстра, сломавшего её брата.

— Довольно, — наконец отрезала она. Её щёки слегка порозовели от возбуждения. Ей нравился процесс. Но теперь она хотела главного. — Теперь расскажи. Как это было. Твой первый выход на сцену здесь. И первый раз... с клиентом. В этой комнате. Расскажи всё. Самые грязные, позорные детали.

Она сделала паузу, её взгляд стал острым, жаждущим.

— И делай это. Рукой. Показывай. Покажи, как шлюха трогает себя, вспоминая, как её использовали.

Я медленно подняла на неё взгляд, затем так же медленно опустила руку между ног. Движение было не резким, не страстным. Механическим. Я положила ладонь на гладкую кожу лобка и начала водить ею медленными, бесчувственными кругами.

— Первый раз на сцене... — начала я ровным, безжизненным голосом. — Я вышла. Свет бил в глаза. Музыка была громкой. Я видела лица... знакомые лица. И начала раздеваться.

Моя рука продолжала своё однообразное, ленивое движение. Никакого возбуждения. Лишь слабое, отдалённое ощущение трения кожи о кожу. Я описывала раздевание, танец, ощущение сотен глаз. Говорила о стыде, о страхе, о пустоте внутри. Рука двигалась в такт этим словам, просто... совершая действие. Демонстрируя его.

— Давай-ка, — вдруг перебила Джинни, и в её голосе зазвучала новая, жестокая нотка. — Левой рукой возьми свою левую сиську. Крути сосок. Я хочу посмотреть, как шлюха играет со своей шлюшьей сиськой, пока рассказывает, как её трахали.

Я подчинилась, не прерывая повествования. Левая рука поднялась к груди, пальцы нашли сосок. Он был твёрдым — от холода, от унижения, от предательского отклика тела. Начала крутить его — медленно, потом быстрее, чувствуя, как острая, почти болезненная волна отзывается где-то глубоко внизу, смешиваясь с механическими движениями правой руки. Джинни смотрела, не отрываясь, на то, как я сжимаю и вращаю собственный сосок, как он темнеет и набухает под моими пальцами. На её губах заиграла тонкая, довольная улыбка.

—. ..а потом, здесь, — перешла я к следующей части, — пришёл он. Молча бросил деньги. Сказал: «Ложись». Я легла. Он был груб. Быстро.

Мои пальцы на киске скользнули чуть ниже, вошли внутрь с тем же механическим равнодушием. Не было ни боли, ни удовольствия. Было ощущение инородного тела, выполняющего работу. Я описывала вторжение, запах чужого пота, звук тяжёлого дыхания, липкое чувство после. Голос мой оставался плоским, лишь иногда срываясь на хрипоту, которую я добавляла для правдоподобия.

Джинни стояла неподвижно. Её дыхание стало чуть слышным. Она не сводила глаз с моей руки, с моего лица, выискивая хоть каплю настоящего страдания, унижения, разврата. Ей нужен был этот спектакль падения. И я давала его — холодный, отрепетированный.

—. ..а потом он кончил, — прошептала я, и мои движения рукой стали чуть быстрее, чуть настойчивее, имитируя нарастание. — И ушёл. Оставил деньги на столе. А я... я просто лежала. И поняла, что это теперь моя работа.

Я зажмурилась, сглотнула, сделала несколько коротких, прерывистых вдохов. Мышцы живота напряглись от контролируемого усилия. Я изобразила спазм, короткий, сдавленный стон, и резко обмякла, уронив руку на пол, как будто все силы меня оставили.

Тишина. Я лежала, притворяясь, что ловлю дыхание. Внутри была сухо и пусто. Никакого оргазма. Никакой разрядки. Только усталость от игры и лёгкое ощущение грязи от прикосновения.

Через несколько секунд я услышала её выдох.

Джинни смотрела на меня. На её лице читалась странная смесь: удовлетворение от купленного зрелища, глубокая брезгливость и... что-то вроде разочарования. Возможно, она ожидала большей агонии, слёз, надрыва. Но получила лишь тихую, механическую симуляцию.

— Ну что ж, — произнесла она, голос её был слегка хрипловат. —Здесь тебе, шлюхе, самое место.

Она сделала шаг к двери, но на пороге обернулась. Её глаза, карие, холодные, впились в меня с новой, острой ненавистью.

— Знаешь, Гермиона, — сказала она, и каждое слово падало, как капля кислоты. — Я всегда знала, что ты шлюха. Ещё в школе. Ты обманула Рона, ты крутилась перед моим Гарри, строила из себя невинность. Но я видела тебя насквозь! И я защитила его, Гарри. От тебя. Я не отдала бы его тебе. Никогда. Ты могла сколько угодно притворяться его лучшей подругой, забираться к нему в душу, в его голову... но его тело, его жизнь, его будущее — это моё. И ты осталась с носом. А теперь ты здесь, голая, грязная, и никто, слышишь, никто не придёт тебя спасать. Ни Гарри, ни кто-либо ещё. Потому что ты заслужила это.

Она больше ничего не добавила. Развернулась и вышла.

Дверь закрылась.

Осталась привычная пустота. Она купила историю. Красивую, законченную историю о падении Гермионы Грейнджер в «Катарсисе». Она даже не потрудилась задуматься, где я была и что делала два года до этого. Её ум не работал в таких направлениях. Ей была важна только картинка, финал, который можно поставить на полку как доказательство собственной безоговорочной победы.

Она думала, что растоптала меня. А на самом деле она просто заплатила за возможность понаблюдать за тенью, которая давно перестала что-либо чувствовать.

И тогда, сидя на холодном полу, обхватив голые, покрытые мурашками плечи руками, я засмеялась. Сначала тихо, сдавленно, а потом громче — хриплым, надрывным, истерическим смехом, от невыносимого, чёрного абсурда.

Она купила то, что ей и так принадлежало. Полностью и безраздельно. Гарри уже выбрал её. Он спал в её постели, делил с ней жизнь, искал в её глазах утешение. Все эти годы я была лишь тенью, призраком прошлого, а она — реальностью его настоящего. И всё это — этот визит, это золото, этот купленный позор — было абсолютно, безнадёжно ненужно. Пустой, дорогой, жестокой игрой в уже выигранной войне. Она сражалась с призраком и, заплатив небольшое состояние, убедила себя, что победила. А я... я просто предоставила для этого сцену и реквизит.

Я подошла к раковине, сполоснула лицо и руки. В зеркале на меня смотрело знакомое отражение — бледное, спокойное, готовое к следующему заказу.

Очередной долг прошлого был выплачен звонкой монетой из сейфа человека, который, вероятно, даже не подозревал, какое применение нашло его наследство.

***

Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. В проёме стоял Драко Малфой, и от него будто веяло ледяным сквозняком, хотя в коридоре было душно. Он не просто вошёл — он вторгся. Его платиновые волосы были чуть растрепаны, на щеке играл нервный тик. Взгляд пронзил меня с ног до головы, и я почувствовала, как по спине пробегает знакомый, старый холодок вызова. Но теперь в нём не было равенства. Теперь он был охотником, а я — добычей, выставленной на заклание.

— Грязнокровка, — прошипел он, и это было даже не слово, а плевок. Он с силой захлопнул дверь за собой, не сводя с меня глаз. — Вот ты где. В своём натуральном виде. Наконец-то.

Он медленно снял дорогую чёрную мантию, бросил ее на кресло, не глядя. Его движения были резкими, отрывистыми, полными сдерживаемого напряжения. Он подошёл ближе, и от него пахло дорогим коньяком и чем-то едким — злобой.

— Я видел твой цирк, — сказал он, и его голос был низким, хрипловатым от ярости. — Этот жалкий фарс с шестом и школьной формой. Ты думаешь, это делает тебя интересной? Это просто подтверждает то, что я всегда знал. Грязь, сколько её ни приукрашивай, остаётся грязью. Ты просто нашла способ монетизировать свою природу.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его серые глаза прожигали меня. В них стояла ненависть. Живая, кипящая, личная.

— На колени, — выдохнул он.

Я опустилась. Я опустила голову, видя лишь его идеально начищенные оксфорды и узкие штанины.

— Подними голову, — скомандовал он. — Смотри на меня. Я хочу видеть твоё лицо.

Я подняла взгляд. Его лицо было бледным, губы поджаты в тонкую, жестокую линию. В глазах бушевала буря.

— Повтори, — сказал он, и каждое слово падало, как камень. — «Я — грязнокровка. Ты — мой господин. Я не заслуживаю даже пыли под твоими ногами».

Воздух в комнате застыл. Эти слова выжигали всё, за что я когда-то сражалась. Это была не просто капитуляция. Это было отречение от самой себя. Я открыла рот. Горло было сухим.

— Я... — голос сорвался в шепоте. — Я — грязнокровка.

— Громче! — он резко присел на корточки, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. От него пахло коньяком. — Я не слышу, шлюха!

— Я — ГРЯЗНОКРОВКА! — крикнула я, и от этого крика в горле запершило. — Ты — мой господин! Я не заслуживаю... даже пыли под твоими ногами!

— Вот так-то лучше, — прошептал. — Продолжай. Повторяй это про себя. Пусть впитается.

Я произнесла это. И мир не рухнул. Он просто стал ещё более чётким, более жёстким, как будто я наконец-то надела правильные очки. Внутри что-то умерло — последний, тлеющий уголёк той Гермионы, которая верила, что может изменить мир. Теперь мир изменил её. И это было ужасающе логично.

Драко выпрямился, и на его лице мелькнуло что-то вроде торжества.

— Теперь ты начинаешь понимать. Но понимание должно быть полным. Встань на колени как следует. И покажи, на что годится твой болтливый рот.

—. ..Смотри на меня. Не отводи глаз. Я хочу видеть каждое унижение в твоём взгляде.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Он расстегнул ширинку на дорогих брюках, и этот резкий звук «зззз-ззз» разрезал тишину. Я почувствовала, как желудок сжимается в холодный комок, но моё тело, закалённое месяцами подобных «транзакций», уже перешло в режим выполнения задачи. Это была рутина. Иная, более унизительная, но всё же рутина.

Он освободил себя. Член Малфоя предстал перед моим лицом. Он был ещё не возбуждён — бледный, почти хрупкий на вид, странно несоразмерный тому грозному образу, который он пытался собой олицетворять. У меня промелькнула абсурдная мысль: «Вот она. Анатомия врага. Ничем не примечательна».

Я наклонилась, заставив мышцы шеи и спины работать плавно, без суеты. **Я подняла взгляд и вонзила его в его серые глаза. Они были как два ледяных зеркала, и в них отражалось моё собственное лицо — бледное, с пустыми глазами, с губами, уже приоткрытыми для неизбежного. Он смотрел вниз, и его взгляд был не похотливым. Он был оценивающим. Изучающим.

Я взяла его в рот. Первое ощущение было просто тактильным — мягкая, бархатистая кожа, прохладная на языке. Вкус — чистый, нейтральный, с едва уловимым металлическим оттенком, может, от мыла или просто его естественный вкус. Ничего отталкивающего. И в этой обыденности ощущений заключалась своя, особенная порнография. Я делала то, что от меня требовали. Движения были механическими, отточенными — вверх, вниз, язык скользил по нижней части ствола. Я была инструментом. Но его взгляд, этот немигающий, пронизывающий взгляд, вырывал этот акт из области простой физиологии. Он заставлял меня осознавать каждую секунду. Видеть в его глазах, как он видит меня: на коленях, с его членом во рту, исполняющей роль, которую, по его глубокому убеждению, грязнокровки и должны исполнять для чистокровных.

— Медленнее, — приказал он, и его рука легла мне на затылок, не давя, но обозначая контроль. — Не торопись. Я хочу насладиться каждым мгновением. Ты же не хочешь, чтобы я кончил слишком быстро и лишил тебя возможности доказать свою полезность?

Я замерла на секунду, затем продолжила — медленнее, глубже, чувствуя, как его член постепенно набухает во рту. Это было странное, унизительное знание: я, Гермиона Грейнджер, довожу до эрекции Драко Малфоя. Того, кто называл меня грязью. И он наслаждается этим. Моими губами. Моим языком. Моим подчинением.

И я видела, как в ответ на мои действия его плоть оживала под моими губами. Я чувствовала, как мягкая ткань под языком начинает наполняться кровью, становится плотнее, твёрже. Член набухал, постепенно превращаясь в нечто иное — в орудие, в символ, в физическое воплощение его власти надо мной. Каждый сантиметр его эрекции был ещё одним гвоздём в крышку гроба той Гермионы, что когда-то спорила с ним на равных.

— Вот так-то лучше, — раздался его голос сверху. Он был ровным, но в нём вибрировала глубокая, мрачная удовлетворённость. — Видишь? Ты всё-таки способна на что-то полезное. Твой болтливый, всезнайский рот наконец-то нашёл своё истинное предназначение.

Я не могла ответить. Я могла только смотреть на него, чувствуя, как его член, теперь уже полностью твёрдый и влажный, скользит у меня по губам и языку. В его взгляде не было наслаждения от физического ощущения. Было торжество. Торжество идеи. Он выиграл не просто этот акт. Он выиграл войну. И мой взгляд, прикованный к его глазам, был для него трофеем — живым, дышащим доказательством его победы.

— Тебя всегда следовало поставить на колени, Грейнджер, — продолжил он, и его рука легла мне на затылок, не давя, но чётко обозначая контроль. — Ещё в Хогвартсе. Ты воображала, что твой жалкий магловский ум даёт тебе право смотреть на нас сверху вниз. А теперь посмотри. Кто сверху? Чей член у тебя во рту? Чьи правила ты выполняешь?

Его слова проникали внутрь сквозь слой онемения. Они были правдой. Не всей правдой, но страшной её частью. Да, я на коленях. Да, он во мне. И да, я делаю это, потому что его правила — правила денег, власти, происхождения — оказались сильнее моих. И в этом взгляде, в этой невозможности отвести глаза, я подписывала своё согласие с этой новой реальностью. Каждое движение моих губ, каждый вздох, который я делала через нос, чтобы не захлебнуться, было частью этого молчаливого признания.

Он задышал глубже, его живот под дорогой рубашкой напрягся. Его пальцы чуть сильнее впились в мои волосы.

— Соси, грязнокровка, — прошипел он, и в его голосе прорвалась давно сдерживаемая, тёмная страсть, смешанная с ненавистью. — Покажи, как хорошо ты научилась служить. Докажи, что ты годишься хоть для чего-то, кроме произнесения заклинаний, которые тебе никогда по праву не принадлежали.

Я ускорила темп, следуя негласному приказу. Тело работало эффективно, на автопилоте. Но разум был зажат в тисках его взгляда. Я видела мельчайшие детали: как сузились его зрачки, как дрогнула тонкая мышца на его щеке, как в глубине этих ледяных озёр вспыхнуло и погасло что-то горячее и первобытное. Он был близок. И его кульминация должна была стать окончательной печатью на моём унижении.

Но он не дал этому случиться. С резким, почти отвращённым движением он отстранился, грубо потянув меня за волосы вверх. Его член, блестящий от моей слюны, был твёрдым и напряжённым между нами.

— Достаточно, — выдохнул он, и в его голосе снова звучало презрение. — Я не хочу оскверняться в твоей магловской глотке больше необходимого. Ты думаешь, мне приятно это? — Он фыркнул, отводя взгляд на секунду, чтобы поправить одежду, но затем снова приковал его ко мне. — Это долг. Исправление природной ошибки. И сейчас мы перейдём к главной части исправления.

Он развернул меня к огромному зеркалу, висевшему на стене. Его отражение было бледным призраком за моим плечом.

— Смотри, — прошипел он у самого уха. — Смотри, как оно должно быть. Как всегда должно было быть.

Его руки легли на мои бёдра, властно раздвигая их. Он не готовил меня, было лишь внезапное, чуждое заполнение, когда он вошёл одним резким, безжалостным толчком. Не боль. Мое тело, привыкшее уже к насилию и использованию, просто приняло его. Я почувствовала его член внутри себя. Было влажно. Мое собственное тело уже выделило смазку, приспособившись к вторжению, как к любой другой рутине. Я не вскрикнула. Я лишь сильнее вцепилась пальцами в раму зеркала.

— Чувствуешь, Грейнджер? — прошептал он, начиная двигаться. Медленно, глубоко, с нарочитой неторопливостью. —. Это единственное, для чего ты годишься, Грейнджер. Быть сосудом. Дыркой для чистокровного господина.

Внутри меня был Драко Малфой. Тот, кто проклинал мой род. Тот, кто желал мне смерти. И теперь он был во мне, и я чувствовала каждый его толчок, каждое дыхание, каждый триумфальный взгляд в зеркало. Это было хуже, чем любое заклинание.

— Теперь, — его голос был ледяным, но в нём дрожала странная, лихорадочная напряжённость. — Смотри. Смотри в зеркало. Смотри, как грязнокровка принимает своего чистокровного господина. И повторяй. «Я — грязнокровка. Ты — мой господин».

Я смотрела на наше отражение. На своё лицо — бледное, с пустыми глазами, в которых не было ничего, кроме усталого отражения происходящего. На его — сосредоточенное, жестокое, с тонкой струйкой пота на виске. Он двигался методично. Каждый толчок был не просто физическим актом. Это был ритуал. Восстановление естественного порядка вещей. И моё тело было просто сосудом для этого ритуала. Я чувствовала, как он движется внутри меня, и мысль об этом была острее любого физического ощущения: «Внутри меня — Драко Малфой. Член Малфоя. Тот, кто всю жизнь считал меня грязью. И сейчас эта «грязь» его принимает, обволакивает, позволяет ему утвердить свою власть». Унижение было тотальным.

— Говори! — рыкнул он, и его движение стало яростнее, глубже. Я чувствовала каждый сантиметр его проникновения, каждый удар его бёдер о мои.

— Я... я — грязнокровка, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Ты — мой господин!

— Ещё! Повторяй! Чётко!

И я повторяла. Снова и снова. Мой голос сливался с ритмом его движений. «Я — грязнокровка» — толчок. «Ты — мой господин» — ещё толчок, глубже. Слова превращались в мантру, в звуковое сопровождение к этому акту символического насилия. И по мере того как я их повторяла, что-то внутри окончательно капитулировало. Не было больше внутреннего сопротивления. Было лишь холодное наблюдение: вот он, Драко Малфой, трахает меня. Вот его член внутри меня. Вот мои губы, произносящие то, во что он верит. И всё это — за деньги. В этом была своя совершенная логика. Я продала ему не только тело. Я продала ему подтверждение его правоты. И в этой сделке не было места боли. Только леденящая логичность сделки, в которой я была и товаром, и продавцом, и соучастником собственного уничтожения.

Он кончил внезапно, с резким, сдавленным выдохом, больше похожим на стон ярости, чем на наслаждение. Он замер на мгновение, его тело напряглось, и я почувствовала внутри себя тёплую, липкую пульсацию. Это было последнее, окончательное клеймо. Физическое свидетельство того, что он был здесь. Что он оставил в «грязнокровке» часть себя, как метку территории. Потом он резко отстранился.

Он отошёл, начал одеваться, его движения снова стали резкими, отрывистыми. Он застёгивал манжеты, поправлял галстук, и его взгляд скользил по моему отражению в зеркале с холодным презрением.

— Знаешь, Грейнджер, — сказал он, поправляя воротник. — Я ожидал большего сопротивления. Больше слёз, больше мольбы. А ты просто... приняла. Как будто всегда знала, что это неизбежно. Это даже разочаровывает. С другой стороны, — он наконец повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворённой сытости, — это подтверждает мою правоту. Ты всегда была шлюхой. Просто ждала подходящей цены.

Я стояла, опустив руки, чувствуя, как его сперма медленно стекает по внутренней стороне моих бёдер. Я не смотрела на него. Я смотрела на себя. На пустые глаза в зеркале. На тело, которое только что использовали как доказательство тезиса о неполноценности. И оно не болело. Оно просто было. Использованным.

И тут он, будто что-то вспомнив, резко обернулся. Его лицо исказила новая волна ярости.

— Стой. Руки за спину. Не двигайся.

Я машинально подчинилась, сцепив руки за спиной. Он подошёл вплотную, его глаза сверкали.

— Третий курс, — прошипел он. — Ты ударила меня. Помнишь? Прямо по лицу. Перед всеми. Грязнокровка... посмела поднять руку на Малфоя.

Он отмерил расстояние, его плечо отвелось назад. И затем он со всей силы, с диким рёвом, вложив в удар всю накопленную за годы злобу, зависть и унижение, врезал мне пощёчину.

Удар был сильным. Он выбил меня из реальности. Я услышала глухой хлопок, увидела белые искры перед глазами и отлетела в сторону, ударившись плечом о стену. Боль вспыхнула на щеке, отдалась в челюсти, в виске, заставив мир поплыть. Я сползла на пол, изо рта потекло что-то тёплое и солоноватое. В ушах стоял звон.

Он стоял надомной, тяжело дыша, потирая костяшки пальцев.

— Вот теперь мы квиты, — сказал он тихо, и в его голосе наконец прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Не вставай, пока я не уйду. Лежи. Как и положено отбросам.

Он повернулся к двери, но на пороге обернулся ещё раз. Его лицо уже снова было холодной маской, но в глазах тлели угли.

— Запомни это, Грейнджер. Это твоё истинное место.

Он открыл дверь, но замер на мгновение, не переступая порога. Потом медленно обернулся, и его губы растянулись в тонкой, ехидной улыбке.

— Знаешь, Грейнджер... я, пожалуй, ещё загляну. Может быть, через месяц. Может быть, через два. Когда захочу напомнить себе, как выглядит настоящая грязнокровная шлюха в своей естественной среде. Мне понравилось видеть тебя там, где твоё место — на коленях, с открытым ртом и пустыми глазами. Это... бодрит. Возвращает веру в порядок вещей. — До встречи, грязнокровка.

Он сделал паузу, наслаждаясь моим неподвижным, распростёртым на полу телом. А потом ушёл. Дверь закрылась.

Я лежала на полу, прижавшись окровавленной щекой к холодному паркету. Боль от пощёчины пульсировала в такт сердцебиению. Внутри не было ни ярости, ни стыда. Было понимание. Сейчас это и было моё истинное место. В этой роли — подтверждения чужой правоты, живого аргумента в споре, который я когда-то вела и который теперь проиграла с абсолютным счётом.

Я медленно поднялась, опираясь на стену. В зеркале передо мной было лицо незнакомки. На левой щеке расцветал багровый, отчётливый след от его удара. Губа была рассечена и опухала. Больно. Неприятно. Унизительно. Лечится заклинаниями и зельями за десять минут.

Что ж, чего я еще могла ожидать, соглашаясь на приватную встречу с Драко Малфоем? Признаний в любви? Страсти? Благодарности? Смешно. Драко Малфой всегда был трусливым, заносчивым ублюдком, вымещавшим свою злобу на тех, кто не может ответить. И он, конечно, не мог не воспользоваться возможностью выместить свою злобу, все свои обиды на мне, грязнокровке Грейнджер, которую он так ненавидел еще в школе.

После победы Гарри свидетельствовал в пользу Малфоя на суде, из-за благодарности Нарциссе. Я не свидетельствовала, но и не возражала. Я не считала, что Малфой в одночасье стал хорошим человеком, но я тогда так устала, что мне было уже все равно. Я просто хотела, чтобы это поскорее закончилось. И если Гарри хотел сделать доброе дело, подарить прощение, то я не собиралась ему мешать.

И вот результат. Драко Малфой на свободе, уважаемый член общества, все так же при деньгах, все такая же сволочь. Разумеется, он хотел унизить меня, утвердиться в правильности своего порядка вещей. Он получил что хотел. Надеюсь, он доволен. Ведь он очень много заплатил за эту возможность. Когда Слип принес мне список клиентов, желающих приватного сеанса, и там было имя Малфоя, я установила для него цену в пять раз больше стандартной. Он заплатил не задумываясь.

Что ж, Драко. Приходи ещё. Я буду здесь. Буду стоять на коленях, раздвигать ноги, произносить нужные слова. А ты будешь платить. И в этом извращённом балансе, возможно, есть своя справедливость. Ты покупаешь иллюзию победы. Я продаю тебе эту иллюзию. И каждый из нас получает то, зачем пришёл.