От автора: Это старенький недорассказ давненько пылившийся непонятно где (больше года). Текст вырос из какой-то случайной мысли, превратившись в неубедительную зарисовку, чтобы стать вот этим вот.

1. Пурга

Шторка затвора с мягким звуком опустилась, прикрыв матрицу. Я озадаченно посмотрела на чёрный, ребристый пластик — обычно такое происходило, когда я просто выключала камеру и ставила её на полку. Иногда даже казалось, что это происходит именно из-за касания… но вот чтобы это случилось, когда я открутила объектив, — впервые.

Задумчиво покрутив в пальцах полтинник "Индустар 50-2", я оставила его на полке. Лучше было воткнуть что-нибудь электронное. "Тамрон" не с первого раза вошёл в байонет, пришлось немного поднажать. Я сдвинула рычажок включения камеры указательным пальцем, и камера включилась, издав какой-то непонятный звук. Изображение в видоискателе было.

— Фух… — выдохнула я с облегчением. Мне совсем не хотелось разбираться с техникой сейчас, а уж тем более бродить по сервисным центрам. Я как-то читала, что электронный затвор может заклинить, особенно когда камера долгое время была на морозе, но, слава богу, не в этом случае.

Ноутбук шипел от напряжения, фотографии с карты памяти копировались. Таймер писал, что осталось ещё тридцать минут.

Кто вообще верит этим цифрам? Будто для копирования время условно…

Шлёпая босыми ногами по холодному полу, я прошла на кухню и налила в чашку кипяток из захлёбывающегося паром чайника. Ложка жалобно задребезжала, болтая чайный пакетик и два кусочка сахара по прозрачному дну чашки.

Последняя съёмка была тяжёлой. Я вернулась в комнату, поставив чашку возле ноутбука, и присела на стул, закинув ногу на ногу, следя за зелёной полоской, которая всё никак не хотела ползти вправо.

Нет, молодожёны были довольно милой парой, а вот мои руки… я сжала пальцы в кулаки, что всё никак не хотели принимать свой естественный цвет. Ноябрь в этом году выдался совершенно дурацким. Снега почти не было, зато круглосуточно дул какой-то безумный ветер, что даже при небольшом минусе делал пребывание на улице невыносимым.

По всей видимости, мне придётся ещё и исправлять синюшние губы невесты… ладно, хоть они взяли всего полчаса, а не час, как обычно. Зато дата красивая — в ноябре слишком много единиц.

Когда папа вернулся с работы, зашёл в квартиру, гремя ключами, курсор моей мышки плавал между гистограммой и "кривыми", потягивая то один ползунок, то второй. С неохотой я осознавала, что всё-таки придётся лезть в цветокоррекцию…

— Привет, рабочие люди! — Он заглянул ко мне в комнату. — Ты бы хоть носки надела.

— Мне не холодно. Почти, — пробормотала я, глядя в экран. Глаза скосились на часы. — А ты сегодня рано.

— Да, тут такое дело… — папа замялся, потирая руки. — Михалыч звонил.

Я повернулась на стуле, глядя на отца. Он всё ещё был в куртке, от которой несло холодом и машинным маслом. На тёмно-зелёной шапке таяли крупные снежинки. Взгляд его карих глаз был направлен на меня, щётка густых, пышных усов беспокойно ходила ходуном.

— Приглашал меня к себе. Говорит, пообщаться хочет, — продолжил он.

— Знаю, чем эти ваши общения обычно заканчиваются, — я смерила его недовольным взглядом, сузив глаза. Конечно, сегодня пятница, завтра никуда не надо… и ты думаешь, что это — хорошая идея?

— Да, ехать-то пару часов, — виновато сказал он, будто бы забыв, что перед ним его дочь, дочь, которая слишком хорошо помнила о его проблемах с алкоголем. — Посидим, пообщаемся, вспомним молодость.

— Ну… — я вздохнула, возвращаясь к своей работе. — Ты ещё хотел сказать — поубиваем животных…

— Не без этого, — его голос стал довольным. — Ну а ты что, хочешь — поехали вместе. У него и сын там, приехал недавно.

— Вот ещё, — буркнула я, — у меня работы — непочатый край. Я немного приврала, разумеется - фотографий вышло немного, штук двести… удалить те, где закрыты глаза, открыты рты, что-то смазалось - дай бог, чтобы хоть половина осталась. Работы на пару часов.

— Ну смотри. А то взяла бы свои эти… — Он явно ткнул пальцем в полку, где хранилось всё моё фото-барахло. — А там красота!

Мысленно прикинув, как сейчас может выглядеть сосновый лес, я засомневалась. Перспектива побродить между деревьев, пощёлкать. Может, удастся заснять белку…

— Ты когда ехать собрался?

— Да, как соберусь… — Его голос зазвучал радостнее. — Сегодня туда, завтра вечером обратно. Или останемся чуть дольше.

— Суток будет вполне, — я сохранила фотографию и закрыла программу. Наверное, стоит взять с собой и ноутбук. В конечном итоге, если я не найду чем занять себя вечером, можно будет скоротать время с пользой.

Отец ушёл в душ, а я бродила по комнате, размышляя о том, что стоит взять с собой. Всего сутки, не думаю, что стоит тащить кучу вещей. Пару носков, свитер… всё это вместе с ноутбуком влезет в рюкзак. Не очень мне нравилось, вот так вот, начинать на ровном месте куда-то собираться.

Скромная коллекция оптики хищно блестела чёрным, холодным металлом. Я покрутила объективы в руках. Наверное, следует взять что-нибудь с более длинным фокусным расстоянием. Взгляд упал на "Юпитер-37а". Вполне. Хоть и снимать придётся с закрытой диафрагмой — попадись мне белка, я едва ли успею попасть в неё, и будет как в прошлые разы - фотография с размытым пятном, чем-то смутно напоминающим белку.

В рюкзак отправился "Юпитер", за ним следом "Гелиос", который я какое-то время подержала в руке, впитывая холодную тяжесть металла.

Было приятно — как от ощущения, так и от осознания, что в какие-то далёкие, бородатые времена… не исключено, что даже когда динозавры ходили по планете… какой-нибудь счастливый советский школьник, получив в подарок от родителей свой "Зенит", "Смену", "ФЭД", "Зоркий", радостно бегал с ним по двору, фотографируя бабочек.

А по какому поводу могли сделать такой подарок? День рождения или четверть без троек…

И вот, школьник отснимал всю свою плёнку, подрос, женился, завёл детей. Камера в своём кожаном кофре-саркофаге десятилетиями пылилась на полке, со временем перекочевав в кладовку.

С каким же оглушительным грохотом пронеслось время!

И сын, или внук того самого школьника, откопав в кладовке какое-то старое барахло, отнёс его в ломбард, чтобы получить за него хоть что-то.

А я — тут как тут. Самая желанная гостья на местной барахолке, покупая эту странную смесь стекла и железа за пару тысяч рублей, приобретаю не только его — память, ностальгию по тем дням, когда меня ещё не существовало. Ассоциации с днями, которые почему-то всегда представляются солнечными.

Приложи этот объектив к уху, как морскую раковину — услышишь эхо каких-то гимнов, тиканье старых часов, шипение радиоточки в бабушкиной комнате. Может быть, счастливые крики детей, что где-то за жёлтыми шторами, белыми деревянными рамами, гоняют по двору старый, потёртый мяч.

Мягко застегнулась молния. Я поставила рюкзак на стул и решила переодеться. Джинсы, носки, футболка, растянутый свитер. Может, нарисовать красивые стрелочки? А кто там будет меня разглядывать… этому сыну Михалыча явно не будет дела до какой-то пигалицы с камерой. Нет, ну не совсем уж пигалицы. Мне уже почти год, как двадцать, упругая грудь второго размера, подтянутая попа… спасибо летним пробежкам.

Просто мне почему-то кажется, что всем этим сельским мужикам городская девушка вроде меня будет казаться каким-то костылём. Ну да, можно с ней погулять под сенью леса, отвести на сеновал и под рассказы о вечной любви как следует оприходовать. Обязательным условием должен быть тот факт, что девушка вернётся в город, как только закончится лето. Иначе… ох. Иначе она либо отравится грибами, либо проткнёт палец рыболовным крючком. А то и баню сожжёт в бессмысленных попытках затопить печку.

Собравшись, я допила остывший чай. В животе противно тянуло — хотелось что-нибудь съесть. А как поешь — сразу захочется курить. Эту пагубную привычку я тщательно скрывала от отца — не хотела расстраивать, но предусмотрительно таскаю в рюкзаке пару пачек сигарет и зажигалку, припрятанную в боковом кармане.

Тем не менее, я всё же дошла до холодильника и, взяв тёмно-красное яблоко из нижнего ящика, жадно впилась в него зубами. От терпкого, кисловатого сока защипало губы.

— Ты уже готова? — Отец вышел из душа, натягивая на влажное тело футболку, которая тут же покрылась тёмными пятнами.

— Я-то да. Но тебе, думаю, следует пока пообсохнуть, — я с сомнением посмотрела на него, вытирая рот рукавом свитера — на таком ветру можно и простудиться.

— Ничего… — пробормотал он, демонстративно сжав увесистый живот, — сало не даст меня в обиду.

Он ушёл в комнату, где заскрипели дверцы шкафа. Я задумчиво стояла в прихожей, прислонившись к косяку двери в свою комнату, и дожёвывала яблоко. Оно казалось таким холодным, что даже ломило зубы, будто я грызу плотно слепленный снежок.

Мне не нравилось, когда события развивались так быстро… вот, я планировала разобрать фотографии, всё доделать, посмотреть сериал или может быть фильм, валяясь в кровати, слушая завывания беспокойного ветра на улице. Как следует отоспаться — суббота же завтра. А в итоге что? Срываемся с места и едем в глушь к старому другу семьи, который разве что звонил на день рождения и больше никак себя не проявлял? Да, они с отцом были близки, и сейчас, думаю, воспринимают друг друга как старых, закадычных друзей…

Что-то я завожусь на ровном месте.

В каких-то смутных сомнениях я мотнула головой.

Где-то через полчаса мы выехали из города на трассу "Е 105". Я примерно помнила этот маршрут откуда-то из детства. Будто мы с папой катались в то охотхозяйство. Точно помню бегающих по траве кроликов, куриц. Помню, в вольере даже был настоящий волк — он с диким рыком бросался на хлипкую, проволочную решётку, но в его глазах был какой-то ужас, безысходность, когда Михалыч бил по прутьям, то ли пытаясь меня развеселить, то ли напугать. Воспоминание было тяжёлым, несмотря на то, что те несколько дней были довольно увлекательными.

Дорога перестала плутать и вытянулась в прямую серую линию до самого горизонта, ударом хлыста отбросившая от себя лес. Местность была открытая, и папина "Нива" рыча, гудя, дребезжа, разгонялась до сотни километров в час и выше, заставляя меня с некоторым волнением держаться за ручку над головой. Будто боялась, что меня сдует.

Облака свинцовым потолком цеплялись за верхушки самых высоких сосен. Ветер нёс мелкие колючие снежинки, которые имели свойство резать лицо и глаза. Сейчас они маленькими белыми точками скользили над лобовым стеклом автомобиля.

Слой снега на земле был всего около пары сантиметров, даже не скрывал собой жёлтую, сухую растительность, и сильные порывы ветра то и дело яростно поднимали его в воздух, закручивая в маленькие, локальные торнадо.

С парой часов дороги папа сильно перегнул — на такой скорости не уйдёт и полутора часов в сторону Беломорска. Правда, какое-то время придётся потрястись на ухабистой лесной дороге, но "Нива" справляется с этим весьма неплохо, как показал предыдущий опыт поездок в глушь.

Я задумчиво рассматривала обочину, превратившуюся в сплошную, грязно-серую полосу.

В таких поездках, на рыбалку или куда-то ещё, от меня всегда было мало толку. Ну, могла чистить картошку, варить нехитрую снедь в котелке. Мыть посуду в речке или озере. В общем, это-то и всё, на что меня хватало. Ну, и терпеть пьяные приставания папиных друзей, когда он отходил куда-нибудь подальше со своей удочкой.

Невинные щипки за бёдра, комплименты глазам, фигуре. Лет в пятнадцать я не придавала этому особого значения, а с возрастом и вовсе перестала принимать участие в таких мероприятиях — отец хоть и волновался, оставляя меня одну дома на сутки или двое, но мне самой ак было спокойнее — без сальных комментариев в свой адрес и раскрасневшихся от водки физиономий.

Небо стремительно темнело. Папа включил дальний свет. Встречных машин, да и вообще любых машин на дороге, почти не было — пару раз кто-то пролетал навстречу, но в основном это были грузовики с красно- белыми логотипами торговых сетей на кузовах. Где-то над горизонтом плотный слой облаков съехал в сторону, миллиметр за миллиметром приоткрывая тёмное небо, на котором одна за другой зажигались яркие точки первых звёзд. Через какое-то время показалась и полная луна, осветив дорогу своим белым, призрачным светом.

Мы почти не разговаривали — папа, как всегда, включил свой плейлист, и мне не хотелось что-либо отвечать ему, перекрикивая музыку. От сухого воздуха из печки у меня щипало глаза и першило в горле.

— Вот, почти и приехали. А ты боялась, — усмехнулся он, сбрасывая скорость перед нужным поворотом.

— Я и не боялась, — холодно прокомментировала я. — Надеялась, что приедем засветло.

— Да куда там… — он махнул рукой, удерживая руль.

Его рука скользнула к моему левому колену, дёрнув одну из находящихся возле него ручек. Видимо, это был дифференциал. Я плохо разбиралась в машинах. Пожалуй, могла ехать только по прямой дороге, да и то всегда был риск врезаться в какое-нибудь дерево.

— В три темнеет, а в пять уже ночь. Завтра своих белок поснимаешь.

Я демонстративно надула губы, ничего не ответив, прислушиваясь к музыке. Динамик начал шипеть, звук дёргался, когда машину подбрасывало на ухабах. "Нива" то и дело пыталась завалиться на бок, когда правый ряд колёс попадал в глубокую колею.

"У шамана три руки, оо

И крыло из-за плеча

От дыхания его

Разгорается свеча…"

Наверное, подумала я, у него сборник с этой музыкой так и играет тут, года с две тысячи пятого…

В водительских навыках отца я была более чем уверена, поэтому это перекатывание на сиденьи из стороны в сторону меня совершенно не пугало. Для человека, чей стаж вождения превышает суммарно срок всей моей жизни, такая местность, наверное, что парковка на ровной дороге возле дома.

Тёмный лес обхватил дорогу плотными тисками, шумно сжимаясь, любопытными кронами склоняясь над белой крышей. Снег вроде бы и прекратился, но он был сухим, не задерживался на широких, хвойных лапах, а ветер никак не мог угомониться, швыряя в машину новые и новые охапки белых хлопьев. В ледяном лунном свете, что иногда появлялся из-за верхушек деревьев, крупные снежинки выглядели как мотыльки — безмолвные, бессмысленно бьющиеся о стёкла, желающие попасть внутрь, чтобы растаять.

Где-то вдалеке, между движущимися стволами молодого леса, замелькали фонари. Ехать оставалось недолго. Хотелось уже, наконец, встать, размяться, коснуться земли кончиками пальцев.

Может быть, стоит нацепить на камеру широкоугольник, поставить штатив, да поснимать звёзды?

"Ковш" был виден отлично, а без особого светового загрязнения можно было увидеть и Плеяды. Хотя я не была уверена, что смогу так много времени провести на ветру, болтаясь на открытой местности…

Наверное, сначала стоит отогреться, а потом уже решать, что делать.

С победным рыком машина выкатилась на открытую площадку перед богатым, двухэтажным домом. Поднявшийся в воздух снег заблестел маленькими облачками.

Тут всё осталось как в детстве — внушительных размеров бревенчатый дом, по левую сторону ряд деревянных строений, где, как я помню, содержались животные. Местность была утыкана фонарями, изливающими холодный белый свет на округу, снег в нём сверкал мириадами маленьких фотовспышек.

Отец заглушил машину, захрустев ручником, и шумно потянулся. Приоткрыл дверь, впуская в салон колючий, морозный воздух с запахом дыма. В доме хлопнула дверь — к машине торопился нескромных габаритов мужчина в распахнутом бушлате.

— Здравствуйте, Станислав! — Громогласно объявил он, подходя ближе. Отец, хлопнув дверью, крепко обнял его, похлопав по спине. Я же отстегнула ремень, вытянула ноги, что уже успели затечь, и потянулась за рюкзаком на заднее сиденье. С некоторой неохотой я открыла дверь, ступив на мягкий снег. — О… ты и Ольку с собой взял…

— Да уж, напросилась… — пробормотала я, захлопнув дверь и застегнув куртку. Объятий мне избежать не удалось. От Михалыча несло устоявшимся перегаром и потом. — Здравствуйте.

— Ну что ты, как чужая! — Держа меня за плечи, мужчина отстранился, слезящимися глазами оглядев меня с ног до головы. — Во! Невеста!

Я поморщилась, а отец лишь махнул рукой. Они были удивительным образом похожи — те же нелепые усы, скромное количество волос, лысеющие макушки, лица тронутые возрастом. Даже повадки были общие — суетливые, шумные. Стоило оказаться в знакомой компании, так и начинали рвать себе глотки то смехом, то какими-нибудь историями да анекдотами.

— Как добрались? — Михалыч молодецки хлопнул меня по плечу так, что я чуть не оступилась, замахав руками.

— Да нормально, — протянул отец. Он сунулся в машину, откинув переднее сиденье, забрав свой рюкзак, — ну что, пошли?

Я кивнула.

2. Две половинки одной луны

Когда мы все оказались в доме, мужчины тут же поспешили за стол, а я юркнула на второй этаж, с удивлением отметив про себя, что тут всё осталось как и раньше. Будто бы только пластика стало больше, в деревянном доме он смотрелся чужеродно.

Зайдя в отведённую для меня комнату, я, не включая свет, огляделась — лунного света из окна было достаточно, чтобы рассмотреть скромный интерьер без дополнительных усилий. Односпальная кровать у самого окна, высокий шкаф, письменный стол с деревянным стулом.

На стол я сразу же определила ноутбук, щелчком включив настольную лампу, что тёплым желтоватым светом разогнала чёрные тени по углам. Забросив рюкзак под стол, я упёрла руки в бока и шумно втянула воздух, такого незнакомого, но в то же время знакомого дома.

По словам отца, его давнишний друг часто принимал тут у себя разных высокопоставленных лиц, и с его количеством бизнесов — это не удивительно, даже необходимо. У него и большой автопарк с лесовозами в ближайшем посёлке, АЗС где-то тут на трассе, да и какие- то выделы в лесу, где его люди занимаются лесозаготовкой. В общем, если спросить его — чем же он занимается по жизни, он скорее всего не нашёлся бы с ответом. Или его ответ менялся бы, в зависимости от того места, где был задан вопрос. Спроси я его тут — сказал бы, что охотой.

Ребёнком, за пару дней, я успела излазить тут большинство комнат и потайных уголков. Помнила, что под лестницей есть что-то вроде сушилки, где висели всякие камуфляжные комбинезоны, стоял странный… мужской запах. И помню какое-то количество оружия — тяжёлое, холодное, пахнущее маслом, порохом и смертью.

Даже сейчас, аккуратно спускаясь по гладкой деревянной лестнице, я заглянула за укромную дверь за ней — всё осталось как и было. Та же флуоресцентная лампа в углу, та же одежда. Только на широком столе, заваленном разными инструментами, я обнаружила не ружьё, а что-то похожее на прицел. Скользнув в комнату на цыпочках, я покрутила в руках диковинку. Выглядело знакомо — металл, стекло. Если посмотреть насквозь — ничего не разобрать. Наверное, слишком высокая степень приближения. Как бы я сказала — фокусное.

— О, а ты опять за старое. Учти, что животных с вредителями, я держу на улице… — голова Михалыча появилась из-за двери, я виновато опустила руки, положив прицел на место. Он ухмыльнулся. — Это-то ерунда… вот где-то у меня был с тепловизором. Вот это — вещь.

Улыбнувшись, я кивнула, оставив помещение, аккуратно прикрыв дверь. Было даже немного неловко — почему-то я не думала, что он вообще заметит, что я там. Поймана с поличным, что тут скажешь, а у этого охотника слух был, что надо.

В воздухе пахло жареной курицей, а желудок начал сходить с ума. Слюноотделение привело меня в главную комнату дома, где хозяин тут же усадил меня за широкий стол, намекая на то, что разделить с ними трапезу придётся. Это было роскошное место — большой камин, в половину стены, стол из крупных, грубых досок, невероятной толщины и мягкости ковёр. В моих глазах, убранство портили только чучела животных, развешанные по стенам, и стоявшие на полках, тут и там. На столе всё было скромно, но по-домашнему — картошка, курица, огурцы, грибы. Голодные глаза никак не могли насмотреться.

Разговоры были пустыми, стопки полными. Михалыч предложил мне одну, но, вскинув палец вверх и округлив глаза, куда то удалился, вернувшись с бутылкой шампанского.

— Это для девочек. А то у нас тут такое не употребляют, — с улыбкой сказал он, вытягивая пробку. Та, с глухим хлопком, скрылась в неизвестном направлении.

От холодной, сладкой жидкости сводило зубы, пузырьки били по голове. Комната немного поплыла, и я молча пялилась в телевизор, на седого, усатого ведущего, дожёвывая остатки жареной картошки.

Разговоры двух мужчин звучали каким-то бубнежом на фоне, в который мне совершенно не хотелось вникать. Отец краснел, становился более смешливым, по мере того, как прозрачное содержимое бутылки на столе убывало. Какое-то смутное ощущение праздника витало в воздухе вокруг меня, но я всё никак не могла на нём сосредоточиться.

Мысли были бессвязными. На какой-то миг я даже забыла, где нахожусь. Посмотрела на отца, несколько секунд — хорошо выпивший. Михалыч, тем временем, переключился на меня — спрашивал про работу, учёбу, личную жизнь, время от времени переключаясь на ностальгические воспоминания о том, как я тут маленькая любила таскать на руках кроликов и устроила у него в сушилке бардак.

— Сразу подумал, что пацифистка растёт, — снова рассмеялся он, хлопнув крупной ладонью по столу. — Ну что, Стас! Ещё по одной?

Отец утвердительно кивнул.

— Я пойду прилягу, если вы не против. А то что-то меня в сон заклонило, — я встала из-за стола, совершенно не планируя лежать.

Мужчины продолжили шептаться о чём-то своём, а я, поднявшись наверх, вытащила из рюкзака пару сигарет и зажигалку, накинула на шею камеру, прикрутив широкоугольник "Зенитар", максимально тихо пошла вниз. Снимать ничего я и не собиралась — просто нужно было алиби для прогулок по территории.

Прошмыгнув мимо лестницы, я накинула куртку и сунув ноги в ботинки, стараясь не скрипеть дверью, вышла на улицу. Двор был пустым и просторным. Только вдалеке чернели несколько автомобилей, мирно спящих в темноте, а по правую руку от меня стояло несколько деревянных строений, к которым я и направилась. Серые, дощатые стены казались кренившимися, поскрипывая в такт порывам ветра. Где- то неподалёку залаяла собака.

Осторожно ступая, быстрым шагом, я добралась до самого тёмного угла и присела на корточки, закурила, время от времени поглядывая на окна. Даже после такого незначительного количества алкоголя, дым подействовал на меня расслабляюще, ноги стали чуть ватными.

На бывшем с час назад чистом небе виднелась тёмная полоса — ветер тащил очередной чёрный купол облаков, сжирающих звёзды. Даже красавицу-луну аккуратно-тонко рассекло на половинки, одна из которых угрюмо светила на стремительно темнеющий лесной пейзаж, а вторая мрачно вздыхала из-за облаков. Где-то вдалеке послышался вой. Я напряглась — встреча с дикими животными не входила в мои планы.

Сигарета резко перестала быть вкусной или приятной. С очередным, упругим порывом ветра, стена, к которой я прислонилась спиной, затрещала, из-за неё послышалось тихое скуление. От неожиданности я вскочила на ноги, пошатнувшись. Может, там какие-то охотничьи собаки, подумала я, бросив остатки сигареты куда-то в снег и обошла угол, заглянув в маленькое окошко с импровизированной решёткой из проволоки. В кромешной темноте разобрать что-либо было невозможно, но звук, исходящий оттуда, не исчез, а будто стал громче.

Неуверенно потоптавшись на месте, я выудила телефон из кармана, включив фонарик, посветила в окно. Нет, никаких собак, совершенно пустое помещение. Деревянный пол, хлипкие серые стены, какая-то солома на полу. В середине помещения была балка, от которой вниз, куда-то за пределы моего поля видимости, тянулась тонкая металлическая цепь. Кольца тихо позвякивали, злобно поблёскивая в свете фонарика.

Почему-то я всё же была уверена, что там сидит какая-то замерзающая собака, но…

Хозяин ведь знает, что делает, оставляя животное в такую погоду, в неотапливаемом сарае?

Наверное, так и должно быть. Но череду моих стройных мыслей прервал странный, звучавший так по-человечески вздох. Тонкий, настолько пронзительный и печальный, что моё сердце ухнуло куда-то вниз, и я отступила от окошка на несколько шагов. Даже не от испуга, а от ощущения, что я во сне и меня вот-вот разбудят, потому что я сплю лицом в тарелке с картофелем.

— Эй? — Тихо спросила я, обращаясь к квадратику окна. Пробуждение всё никак не наступало. Цепь слегка звякнула, будто ударившись о что-то металлическое.

Обуреваемая сомнениями, я аккуратно потянула дверь на себя. Та, жутко заскрипев, нехотя поддалась. Раз незаперто, значит бояться нечего, подумала я, но сперва сунула за дверь руку с фонариком.

Объектив камеры неприятно стукнулся о стену. Я и забыла, что она всё ещё висит на моей шее.

Толкнув дверь сильнее, я вошла внутрь. Тут было немногим теплее, чем на улице, что меня вообще не удивило. Мой взгляд зацепился за небольшой закуток справа, который невозможно было рассмотреть из окна, с улицы. Цепь, тянущаяся от балки, скрывалась под чем-то квадратным, обёрнутым грубой тканью. Я застыла, изучая незнакомый объект.

Может, там какая-нибудь лиса? Только зачем им лиса здесь? И почему она так печально вздыхает?

Я сделала несколько неуверенных шагов вперёд. Даже если там что-то очень злое, едва ли оно сможет до меня дотянуться — длина цепи не позволит, но если я подойду ближе…

Переминаясь с ноги на ногу, я буравила взглядом ткань, в надежде, что она как-нибудь спадёт сама, моё любопытство будет удовлетворено, и я вернусь в дом.

— Ну кто ты?.. — Без особой надежды простонала я.

Ткань с одной стороны приподнялась, и сквозь тонкие прутья металлической клетки, в свет фонаря вылезли два бледных пальца.

Охнув, я сначала отскочила к двери. Телефон выпал из рук, и свет яркими вспышками замелькал. Хватая ртом воздух, я присела, негнущимися пальцами пытаясь поднять с пола телефон.

— Кто вы? — Снова спросила я. В своём голосе я услышала лёгкие, истеричные нотки. Кто-то в клетке молчал, только цепь звенела, задевая прутья. — Ох… чёрт… наверное, я об этом пожалею…

На корточках, почти ползком, я дотянулась до клетки, и дрожащей рукой, схватив уголок ткани, потянула его на себя, прикрыв себе рот левой рукой, чтобы избежать ненужного визга, который так и рвался из моей груди.

В маленькой клетке сидела девушка. Ростом она была едва ли выше меня, поэтому без труда помещалась внутри, едва задевая лохматой макушкой верхнюю и самую высокую часть клетки. Она была совершенно голой, попой сидя на досках, подобрав под себя ноги. Без какого-либо смущения, склонив голову на бок, она изучала свою гостью.

Я подняла фонарик выше, глядя, как зрачки её разноцветных глаз сужаются в тонкую полоску. Радужка её правого глаза была синей, почти бирюзовой, а левого — совершенно белой. Длинные серые волосы беспорядочно лежали на полу, некоторые пряди свалялись в колтуны. Девушка была очень худой. Почти отсутствующая грудь топорщилась тёмными сосками, а лобок был покрыт гладкой шерстью, цвета её волос. Её лицо чем-то напоминало полную луну — несмотря на видимую худобу, оно было немного округлым, выглядело очень молодо. Аккуратный нос был чуть вздёрнут кверху, тонкие губы растянулись в неизвестном мне выражении. Чуть ниже колена, на её правой ноге влажно алело тёмное пятно.

Несмотря на холод, девушка даже не дрожала. Изучая меня, она будто бы принюхивалась и вела себя совершенно спокойно.

— Привет? — Только выдохнула я, отползая чуть назад, садясь прямо на пол. Девушка склонила голову в другую сторону, будто бы услышав знакомое слово на неизвестном языке. Её длинные, тонкие пальцы с тёмными, обломанными ногтями коснулись решётки. — Тебе нужна помощь?

Девушка смотрела на меня, моргая, но ничего не отвечала.

Боже… а вдруг у неё, как в тех фильмах… вовсе отсутствует язык, потому она и молчит?!

Будто желая убедиться в правдивости безумной догадки, я вытащила язык, указав на него пальцем.

Забавно, что у меня тоже была гетерохромия, и правый глаз у меня был голубым, а левый — карим. Девушка не сводила с меня взгляда, будто пытаясь узнать в моём лице кого-то, будто бы даже на её лбу появились морщинки. Неуверенно приоткрыв рот, она продемонстрировала кончик языка. Я выдохнула. Но вот её зубы… никогда не любила фильмы про вампиров, но определённое сходство с ними я в неё уловила. Только те были такими готичными, ало-чёрными. А девочка в клетке больше напоминала хаски.

Из маленького окошка, откуда-то издалека, снова послышался продолжительный вой. Луна продолжала скрываться, и вскоре снаружи стало совсем темно.

Услышав звук, девушка замотала головой, путаясь в волосах, беспокойно перебирая пальцами по полу. Я отползла к двери, побоявшись, что она начнёт нервничать, того и гляди перевернёт клетку или… Но, закончив искать источник воя, она снова как-то очень тоскливо вздохнула, опустив голову. Её лицо полностью скрыли волосы.

Дрожащей рукой, я включила камеру, переведя круглый ползунок в режим "Авто". Поправив фокус, я сделала снимок.

Зачем? Может, я ожидала, что на дисплее камеры будет только одна пустая клетка…

Но нет, картинка полностью совпадала с реальностью. В бледном свете фонаря девушка больше походила на мертвеца. Вернув камеру на место, я задумалась.

Мысли судорожно метались от желания побежать в дом и рассказать всё отцу или намерения позвонить в полицию. То, что происходит здесь, — это ведь ненормально?

Девушка в клетке… кто-то ведь посадил её на цепь, что крепилась к широкому, кожаному ошейнику, скрытому где-то на её тонкой шее, среди спутавшихся волос. Кажется, я даже вполне догадывалась, кто это мог сделать — кто-то из мужчин, живущих здесь.

Или это был Михалыч, или его сын, которого… которого я и не видела. Хозяин за столом ещё говорил, что Санька уехал куда-то, то ли за продуктами, то ли куда-то ещё, я не прислушивалась. Но теперь мой слух максимально обострился, улавливая все изменения снаружи.

— Что мне сделать? — Взмолилась я, глядя на девушку, но та лишь безучастно смотрела в пол. Я поднесла телефон к лицу — связи, естественно, не было, ни на одной из двух сим-карт.

Да и… что я скажу полиции? Нет, разумеется, я придумала бы что-нибудь, но я даже не смогу объяснить, где я нахожусь. У Михалыча? Потрясно…

Хотелось отцепить цепь, но наверху болтался небольшой замок, соединявший первое её кольцо и ржавую квадратную скобу. Попробовать её вырвать? А может просто… я оглядела клетку. Одна из её сторон и была дверцей, но внизу тоже висел замок.

— Чёрт… — Выругалась я, стоя возле клетки. Девушка подняла голову, с интересом наблюдая за моими перемещениями, чуть щурясь. Кажется, она не ощущала никакой опасности.

Снаружи хлопнула дверь. Звук был приглушённым, казалось, это была какая-то дверь, за пару километров отсюда, но я вздрогнула.

Может, кто-нибудь из мужчин вышел покурить?

Я выключила фонарик. В последнем его блике мелькнуло лицо незнакомки — её глаза расширились, а рот чуть приоткрылся — теперь ей было страшно.

— Прости… — я накинула сброшенную ткань на клетку, как можно тише пробираясь к выходу в полной темноте. Вдалеке слышались голоса. Я аккуратно закрыла за собой дверь, оставив небольшую щёлку, чтобы не издать случайного скрипа, и юркнула за угол, встав прямо за стеной.

3. Гон

— Говорю же, точно не она. Эта молодая, а той должно быть… не меньше полтинника, — возле моей ноги заплясал свет фонаря, за углом громко хрустел снег. — Похожа, даже глаза такие же…

— И что это значит? Где ты её вообще откопал?

— Возле той же ламбы. Там всё в кустах, стрелял-то наугад, и вот. Твоя родня?

Заскрипела дверь, затрещали доски под тяжёлыми шагами. Моё сердце гулко колотилось, руки дрожали.

— Какая мне родня, что ты вообще…

— Возле той ты носился. Помню, как она на этом же месте рожала…

— Мать честная… и правда, — голоса доносились ясно из-за тонких стен.

В нерешительности я присела на корточки, поискав взглядом щели между досок. Найдя подходящую, я подвинулась к ней ближе, вглядываясь в происходящее за стеной.

Отец и Михалыч стояли, склонившись над клеткой. Последний держал в руке ту самую тряпку, которой я накрыла клетку перед своим трусливым побегом. За его спиной болталось ружьё. Девушка, сидя под тяжёлым взглядом мужчин, съёжилась, будто пытаясь вдавить себя между досками на полу. Она затравленно оглядывалась, принюхиваясь. Мне казалось, что она чувствует моё присутствие поблизости.

— И что ты с ней делать собираешься? — Неуверенно спросил отец.

— Тоже себе дочурку заведу, — подмигнул Михалыч, ткнув отца локтём. Тот неуверенно поёжился, немного отступив. — А чё ты мнёшься? Тоже попробуешь. Или зассал?

— Отпустить бы её лучше… помнишь, что произошло в прошлый раз? — Яркое пятно света метнулось к его лицу, и он зажмурился.

— Это не было связано, говорил же тебе сотню раз. Эх… — мужчина присел на корточки возле клетки. — Всегда хотел сына и дочку. А Мария… слабая была. После Саньки то и всё… закончилась.

— Удочери, — буркнул отец. — А то это… понимаю, когда молодой да дурной, а сейчас-то ты куда лезешь?

— Я ещё ого-го! — Михалыч развёл руками. — Ну что, давай? По- маленьку?

— Не… давай мы её лучше отпустим. А то я так… понимаю, зачем ты меня позвал сегодня. Может, она… — он махнул рукой в сторону клетки, — может она из тех же? Дурное это дело, снова связываться…

— И то что же? Думаешь, развёл тут идиллию у себя? За мой счёт! Я же ту поймал! А ты так же ныл-ныл, давай отпустим, неправильно это! — Михалыч вскочил на ноги и тыкал отца в грудь. — А сам что? Как один остался так и обрюхатил! Ещё потом и девять месяцев тут с ней жил — я тебе хоть слово сказал? Где твоя благодарность?

— Неправильно это, Василий, — отец покачал головой, сделав примирительный жест руками. — Остановить я тебя не смогу, но и участвовать в этом я больше не хочу… у меня дочь там, спит, а я тут… господи…

Отец скрылся из поля зрения, выйдя на улицу. Где-то щёлкнула зажигалка. Я старалась вообще не дышать, но едва ли меня бы кто-то здесь услышал, даже если бы я распевала песни — слишком сильно шумел лес, мерно гудя мрачными сосновыми лапами. Луна скрылась полностью, стало так темно, что я едва могла видеть собственные руки.

Снова захотелось курить, но я решила не издавать лишних звуков. Когда отец пойдёт в дом, я попробую прошмыгнуть следом за ним… кажется, у меня появилась уйма вопросов…

Через какое-то время я отстранилась от стены сарая. Затекла спина от долго сидения, да и холод уже начал не на шутку пробирать. Хоть тот уголок, где я сидела, был почти недосягаем для ветра, воздух сам по себе был достаточно морозным. Посмотрела за угол — отец всё ещё стоял возле двери, держа сигарету, активно жестикулируя, будто ведя какой-то ожесточённый, внутренний спор. Внутри сарая происходила какая-то возня — звякнула цепь, пронзительно заскрипела дверца клетки.

С каким-то дурным предчувствием, я не стала садиться, пощупав стену руками, нашла другую щель — эта была даже чуть просторнее. Михалыч, за те минуты молчания, уже успел скинуть с себя портки и, сидя на корточках, держал незнакомку за шею, повернув к себе спиной. Она сидела смирно некоторое время, но будто поняв, что будет сейчас происходить, закрутилась на месте, пытаясь встать или выпрямиться, издавая какие-то странные звуки, что-то среднее между каким-то рычанием и гортанным стоном. Но вцепившаяся ей в шею рука держала крепко. С тенью какого-то сомнения в глазах, мужчина встал на колени, теребя рукой болтающийся из чёрных зарослей волос член, пристраиваясь к девушке.

Когда несколькими грубыми толчками он вошёл в неё, она издала какой-то совсем уж горестный вой. Мне хотелось отвернуться, закрыть глаза, но я продолжала как зачарованная наблюдать за действом. Его грузное тело подавалось вперёд, впечатывая такую хрупкую, бледную девушку прямо в пол. Она рычала, скребла ногтями доски, пытаясь ухватиться хоть за что-то, но даже со всей звериной грацией она не могла так спокойно вынырнуть из-под навалившейся сверху массы.

Через пару минут шлепков и рыков её голос сорвался на крик, почти человеческий.

— Нет! — Дверь распахнулась. В сарай снова вошёл отец, только походка его была куда более решительной и твёрдой. С какой-то стальной уверенностью он схватил Михалыча за воротник и потащил на себя. Тот, замахав руками, неловко повалился на спину. Внушительных размеров член с мягким чавканьем выскочил из девушки, заставив ту припасть к полу - она поползла к клетке, в надежде хоть в ней найти укрытие.

— Надо это заканчивать! Отпускаем! Всё, пошла!

— Какой же ты идиот! — Михалыч силился подняться, и через какое-то время это ему удалось. С кряхтеньем он выпрямился и ударил моего папу прямо в лицо. Завязалась борьба, и неизвестно кто вышел бы из неё победителем, пока Михалыч не оттолкнул папу в сторону двери, и не схватил ружьё, стоящее у стены.

Я вскрикнула, бросившись в его сторону, но не успела — грохнул выстрел. Упав на колени, я зажала уши и затрясла головой — звук был настолько громким и неожиданным, что мне казалось, будто все капилляры в моих глазах полопались. Открыв их, я смотрела в сторону двери, где тёмная тень грузно упала в снег. Свет мелькал за стеной.

Короткие блики выхватывали из темноты детали — его куртка, ботинки, чёрное пятно, растекающееся по снегу в районе груди.

Свет фонаря дрогнул, сконцентрировавшись в круг, и замер на грудной клетке лежащего в снегу человека. Кусая сжатые в кулак пальцы, я, как была на коленях, так и отползла за угол, задрожав от слёз, которые сами катились по щекам.

Не издавай звуков… молчи… нельзя, чтобы он понял, что ты здесь… иначе… ляжешь рядом…

— Ты и так был мне должен, — сказал Михалыч, плотнее закрывая за собой дверь.

Возня в сарае возобновилась, но смотреть туда у меня не было никакого желания. Сотрясаясь в рыданиях, на коленях, я поползла к отцу. Его безмятежный взгляд был направлен в чёрное небо без звёзд. Снежинки, ложащиеся на небритые щёки, всё ещё таяли. Дрожа всем телом, я коснулась его руки, но она осталась неподвижной.

Колено стало мокрым — чёрная кровь подбиралась ко мне, впитываясь в джинсы. Громко всхлипнув, я сунула руку в карман его куртки, пытаясь найти там ключи от машины. Они нашлись в другом кармане — мне пришлось перегнуться через него, ступив в тёмную лужу и вторым коленом. Громко всхлипывая, я ещё какое-то время сидела рядом.

Уходить совершенно не хотелось — будто пропал смысл что-либо делать.

В сарае кричала девушка. Крик нарастал, потом глухой шлепок — он прерывался, и нарастал заново, до следующей фрикции. Плач меня не отпускал. Я беспомощно смотрела по сторонам… есть ещё время добежать до машины, может, смогу выбраться на трассу, но на такой дороге…

Когда я почти перестала чувствовать ноги, где-то в стороне дома затарахтел мотор. Мелькнули фары, лизнув моё лицо, и погасли. Я с испугом смотрела в ту сторону, продолжая вытирать лицо, которое почти перестала чувствовать. Несколько раз хлопнула дверь, в окне дома мелькнул силуэт. Я так понимаю, что это был Саша — сын хозяина. Он, судя по теням на окнах, обошёл первый этаж, осмотрев последствия застолья, и выскочил на улицу.

Я видела, что он бежит в мою сторону, но я не могла заставить себя пошевелиться или встать. Да и не знала — нужно было это, или нет. Что он — тоже меня застрелит?

— Эй! — Крикнул он, — Олька… а ты чего тут…

Подбежав, он замедлил шаг и остановился, разглядывая меня, рядом с телом отца. Картина выглядела абсурдно — мужчина в луже крови, его дочь на коленях, в снегу, из-за двери сарая раздаются душераздирающие крики, прерванные шлепками. Его глаза расширились, он переводил взгляд то на дверь, то на меня.

Внутри Михалыч, кажется, заканчивал. Его шумный стон донёсся до наших ушей, и через некоторое время внутри снова зазвенела цепь. Она снова стала пленницей. Мне же вдруг захотелось вскочить и побежать, но единственное, что я могла сделать, так это упереться руками в снег и попробовать вытащить из-под себя ноги. Поняв, что ничего не получится, я с мольбой посмотрела на Сашу и протянула руку. Тот протянул руку в ответ, и когда я пыталась подняться на ноги с его помощью, дверь открылась, и меня ослепило ярким светом.

— Бать, тут чё произошло… — Начал Саша, придерживая меня обеими руками. Я, жмурясь, пытаясь подавить боль от миллиардов иголок, вонзавшихся в мои ноги, закричала. Мне хотелось броситься на мужчину, зажать в руке ключи, исполосовать ему рожу, вырвать глаза… пошатнувшись, я упала в снег перед ним. Саша перестал меня держать.

Истерично вдохнув, я подняла голову, посмотрев на него. Его лицо ничего не выражало. Хотелось выругаться, изрыгать проклятия, но я почему-то плюнула ему на одежду, опустив голову. Не было сил говорить.

— Пристегни рядом её, — Михалыч бросил цепь сыну. — Эта в клетке посидит, никуда не денется… всё равно хотел в дом за ней идти. А она уже тут…

Он прошёл мимо, наступив в снег у самого моего лица. Саша втащил моё безвольное тело в сарай, неаккуратно бросив на пол. Я перевернулась на спину, наблюдая за его действиями. Вытянувшись вверх, он защёлкнул замок на скобе, согнулся, застёгивая ошейник на моей шее, предварительно сняв с меня камеру, небрежно бросив рядом. Осмотрев помещение, о чём-то задумавшись, он снял с себя куртку и бросил на меня. Щёлкнул фонарь, дверь с громким скрипом закрылась.

Я лежала в черноте, глядя в невидимый, чёрный потолок. Вот он прямо здесь — протяни руку и коснёшься. А может… может он где-то в паре километров вверх… может это… облака? Чёрные, холодные. Мне казалось, что на лицо падают снежинки. Я слушала своё дыхание — оно стало удивительно ровным. Сопела и моя соседка, как-то обиженно.

Может, она расстроилась потому, что я снова накрыла её клетку и убежала?

Тело вздрогнуло. На секунду мне показалось, что я проваливаюсь в темноту за спиной. Будто бы пол разверзся, а там — бесконечная, ледяная пропасть, только и ждущая, когда я в неё упаду. Она пахнет морозом, железом, порохом, смертью…

— А-а… — мой рот приоткрылся, издав протяжный звук. Кажется, я хотела что-то сказать… — тебе… не холодно?

Моя соседка засопела, задёргалась. Будто моё присутствие её как-то пугало. Волнение висело в воздухе. Казалось, что я забыла о чём-то важном.

Где я вообще? Почему тут так темно и… холодно. Точно, это же мне холодно. А как я здесь… мы же с папой приехали… папа… чёрт…

Глаза закрылись, и я не почувствовала разницы. Такой огромный, большой и чёрный мир крутился вокруг, гудя ветром, бросая в лицо снег, оставаясь где-то далеко-далеко. А я проваливалась в тёмную, сырую землю, через аккуратный прямоугольник созерцая небо без звёзд, касаясь пальцами бархатистой темноты.

4. Стая

Бархатистая, мягкая чернота отступала - или тёмное небо поднималось выше, или потолок, или я проваливалась всё глубже. Туда, где царил абсурд. Забвение выглядело спасительным в этом случае, но организм упрямо пытался вернуть меня обратно. Да, согласилась я, так вечно продолжаться не могло. Я гнала от себя холодные, липкие мысли, что крупными каплями падали на лицо, острыми краями снежинок царапали глаза. В ушах стоял гул, будто они были забиты кусками пропитанной чем-то ваты.

С чувствительностью приходил и холод. Холод, и чьё-то тепло, что я чувствовала рядом. Я даже вспомнила о своей невольной соседке, что должна была сидеть в клетке, рядом со мной, но тепло было другим.

Нос улавливал мелочи - порох, так пах воздух после фейерверков. Бензин. Хвоя. Странный звук - влажный, знакомый. Чьё-то дыхание.

Холодные пальцы касаются бедра, поясницу царапают ледяные доски. Крик зародился где-то внутри, но погас по пути к горлу. Всё что я смогла из себя выдавить - сдавленный шёпот. Что-то сжимало шею и моя правая рука сама туда потянулась, толкнув невидимое препятствие - чью-то руку. Я попробовала открыть глаза, но видела только темноту

перед собой. Колыхаясь, по ней пробегали короткие волны белого, призрачного света. Я повернула голову на бок, из глаз тут же хлынули слёзы, обжигая щёки, скатываясь по переносице вниз.

Звук стал более частым, темнота вокруг меня подрагивала сильнее, и когда интенсивность достигла пика - куртка съехала с моего лица и я сначала ослепла, а потом увидела человека, совсем рядом. Он склонился надо мной, тяжело дыша. Его лицо казалось мне смутно-знакомым. Кучерявые, чёрные волосы блестели от пота. Я смотрела на него, но взгляд дрожал, мылился, будто не мог поймать фокус - слезы продолжали бежать, смазывая всю картину. Жмурясь, я силилась поднять руку чтобы вытереть лицо, но не могла.

— Ну, закончил? — Что-то громыхнуло сзади, за пределами моей видимости. Гулкие удары шагов. Я закрыла глаза. — Оставь это. Пошли, поможешь.

Шорохи, стуки. Давление, которого я даже не чувствовала ослабло. Будто кто-то с меня встал. С губ срывались нечленораздельные звуки, когда я перевернулась на бок. Звуки удалялись, и я снова открыла глаза. Сейчас, картина была более ясной. Клетка, мои бледные руки на полу, перед самым лицом. Пальцы едва сгибались, я сосредоточилась на них, напряглась. Откуда-то из тумана, на меня смотрела пара глаз.

Смотрела с любопытством и с ужасом, одновременно. Хлопнула дверь, пол содрогнулся, звук резанул скрип.

Я подняла голову, тут же об этом пожалев - я чувствовала тело, как кусок замороженного мяса. Конечности гнулись, но с ощущением будто вот-вот полопаются все связки и сухожилия, но они каким-то образом приходили в движение, надсадно скрипя и треща. Уперев руки в пол, я не без усилий смогла посадить себя на колени.

Мои джинсы с бельём болтались на щиколотках. На бледных бёдрах проступали краснеющие следы пальцев. Осмотрев себя, проведя рукой по промежности, я почувствовала что-то горячее, влажное, вытекающее из меня на холодный пол, и пальцы, которые обретали чувствительности. На кожу упало несколько обжигающе-горячих капель слёз. Странное ощущение отстранённости от себя, будто тело было чужим. Будто, какой-то безумный врач, пересадил мой мозг в куль грязного тряпья, и я теперь пыталась снова научиться управлять этими беспомощными и такими многочисленными конечностями. Две руки, две ноги. Как нелепые конечности сшитой ребёнком игрушки, набитые ватой.

Схватившись за балку, я кое-как встала, ощущая как кровь бурным потоком побежала по венам. Ноги заломило, знакомое ощущение пары миллиардов игл воткнутых в кожу вернулось.

Жмурясь, я натянула на бесчувственные ноги одежду, не застёгивая пуговиц, снова присела, откинувшись назад. Руки сами начали тереть и мять бёдра, как будто это могло как-то им помочь.

Все мои мысли, весь разум, сжались в один тугой комок, плотный, как сингулярность, из которого ничего не могло вырваться наружу. Притяжение слабело, некоторые сцены всплывали хроникой фотосъёмки, негативами отпечатываясь на моей сетчатке. Дрожа, я шептала себе какие-то слова поддержки, вовсе не понимая сути, а воспоминания удар за ударом, снова и снова прибивали меня к земле.

Огромным, алым цветком расплываясь в бесформенную красную лужу на ослепительно белом снегу. Я знала человека, что лежал в центре этого бездонного озера. Знала, любила, навсегда потеряла.

— Не дай… им… — человек судорожно хватал воздух, глядя прямо мне в глаза, сплёвывая кровавые обрывки фраз куда-то в бессмысленно-яркое небо.

Я шлёпнула себя по щеке, глаза снова открылись. В лицо светил фонарь, оставленный у входа в сарай. Девушка в клетке дёрнулась, присев на пятую точку от резкого звука. Махнув ей рукой, я снова попыталась встать, ощупывая свой ошейник - где-то возле затылка висел маленький замок. Маленький, совсем хрупкий, можно сказать - детёныш замка, который никак не хотел подчиняться моим непослушным пальцам и ломаться. Выдохнув, я прислонилась к балке.

Мир продолжал вращаться, постепенно сбрасывая скорость. Скоро всё закончится, думала я, надо только немного постоять… почему-то, в этот момент я думала, что если буду стоять и поочерёдно трясти ногами, это поможет мне быстрее прийти в сознание а не проваливаться в сон, каждые несколько минут.

Снаружи, что-то стучало, звенело. Невидимые шахтёры дробили камень. Отец стоял рядом, сверху вниз глядя на меня, своим самым суровым взглядом. Я даже усмехнулась.

— Ты чего такой серьёзный? — Заплетающимся языком спросила я. — Сегодня же суббота.

Отец, молча указал пальцем на дверь. Хлипкие доски задрожали, дверь начала приоткрываться, шум ветра усилился, толкая податливое дерево в сторону. А там, за дверью, на белоснежном полотне - чёрный прямоугольник. Отец развернулся, зашагал в его сторону. Моя рука поднялась, будто я хотела взять его за плечо, попросить побыть со мной ещё немного, пока я не отогреюсь, но он становился всё дальше и дальше, эхо доносило до меня его голос, говоривший что-то успокаивающее, пока он не скрылся в земле.

— Мама не придёт. Она ушла, навсегда. Бежала зайцем, петляя. Хищником, гналась за зайцем. А затем… затем, пришла её стая, когда она уже была далеко. И пришла она - не туда. Ошиблась, парой километров. А что там потом было… весь посёлок вымер за одну ночь. Кто в домах остался навсегда, кого выволокли и разорвали. Не знали эти серые пощады, да так и не нашли там Луну свою неповторимую. А дома там пустые и по сей день стоят, покосившись.

Что было правдой а что нет? Всё перемешалось, верх, низ. Пол изо всех сил ударил меня, да так, что я сначала даже задохнулась. Как рыба, хватала ртом воздух, не могла надышаться. Наверное… это лихорадка. Не открывая глаз, я снова начала вставать. Размыкать веки было страшно - не хотела видеть то, что мне снова могло подсунуть сознание.

Но, я поняла что брежу, а это первый шаг к выздоровлению. Издалека доносился непрекращающийся вой.

— Что там такое? — Чей-то голос загремел у самого уха. — Иди давай помогай, а то она вообще никакая! Куда ты пропал…

Хватка на шее ослабла, и я открыла глаза. Мир выглядел предельно понятным и необычно ясным. Спина Михалыча удалялась, скрывшись. Я встала довольно резко, с каким-то усилием толкая своё тело в пространстве, в сторону двери. Сзади загремела клетка.

— Подожди, только подожди… — шептала я себе, мёртвой хваткой вцепившись в ружьё, из которого явно был убит мой отец. Сталь липла к коже. Я умела стрелять, хоть и давно не брала в руки какого-либо оружия, на автомате, приклад упёрся в плечо, дрожащий палец искал курок.

Когда я была у самой двери, я услышала крики. Что-то происходило там, на свету, что так отчаянно резал глаза. Пока я в беспамятстве валялась на полу, солнце успело встать, и сквозь плотную пелену облаков, светило невыносимо-белым светом. Прикрыв глаза рукой, я прислонилась к косяку, осторожно выглядывая наружу.

Среди снежинок, в каком-то страшном танце, кружился человек и зверь. Огромный, куда выше моего пояса волк, бросался на Михалыча, хватая за руки, метясь в шею. Мужчина, видимо, хотел бежать в сторону сарая, но зверь хитро петлял вокруг него, с громким рыком отрезая путь к отступлению. Они разбрасывали снег в стороны, кружась друг вокруг друга, и казалось, это могло продолжаться вечно, но в какой-то момент мужчина оступился, подавшись назад и волк совершил свой рывок, выгнув спину. Всё произошло так быстро, что я даже не успела ничего понять. И вот, объёмное тело лежит на спине, конвульсивно размахивая конечностями, а волк гордо возвышался над ним, вдавливая мощные лапы ему в грудь.

Хотелось закрыть дверь, пока я оставалась незамеченной, но кто-то с силой дёрнул её на себя. Передо мной возникло знакомое лицо, и я дёрнувшись, вжала палец в курок.

Правое плечо увело назад, ружьё с грохотом упало на пол. Сашу отбросило назад, и я готова поклясться, что в эту секунду видела удивление в его глазах. Пышный, роскошный, бархатистый цветок расцвёл между нами, вязкими лепестками разлетевшись по белому полотну. Я едва удержалась на ногах, инертно двигаясь назад, глядя как большая тряпичная кукла валится в снег.

Закусив губу, я бросилась к клетке, истерично дёрнув замок, вернулась за ружьём, ударила прикладом несколько раз по податливому железу.

Замок жалобно зазвенел. Девушка испуганно смотрела на протянутую ей руку. Я ни о чём не думала в этот момент, не слушала никаких голосов в голове - их вытеснил глухой звон, что гремел в ушах после выстрела. Поняв, что вызывает у неё страх, отбросила ружьё в угол. Её глаза перестали быть настолько круглыми и огромными, и она неуверенно протянула мне руку. Я помогла ей встать.

Удивительно, но я не думала, что она вообще пойдёт на двух ногах, но она чуть оттолкнув меня в сторону заторопилась на улицу, а я поспешила следом.

Большой волк исчез. С осторожностью оглядевшись, я вышла из сарая, следуя за моей нагой проводницей. Она чуть прихрамывала, с интересом осматривая окрестности, принюхиваясь.

Облака были белыми, в случайные окошки попадали солнечные лучи. Воздух был наполнен мелкой снежной пылью, что неприятно набивалась в глаза, застревала в волосах, начиная таять. Ветер сбивал с ног. Два тела лежали неподалёку, но отца я нигде не видела. Я подавила внутри себя случайную надежду на то, что он всё же жив, просто встал и ушёл куда-то… это было бы странно - после ночи на снегу, под открытым небом, после прямого попадания из ружья…

Девушка остановилась, и повернулась ко мне. Я замерла в нерешительности, на расстоянии вытянутой руки. Её взгляд всё так же, с какой-то придирчивостью и любопытством изучал меня, будто пытаясь найти какой-то невидимый изъян, или наоборот - какое-то сходство. Босые стопы беспокойно топтали снег, будто пытаясь справиться с едва сдерживаемым желанием скорее отнести свою хозяйку в лес. А может, она хотела что-то мне сказать, но не знала никаких слов.

Её левая рука дрогнула, поднялась ладонью вверх, замерла возле моей груди. Я какое-то время тупо смотрела на неё, не понимая что же от меня требуется. Неуверенно, я положила свою ладонь сверху. Девушка просияла, и обхватив мою руку пальцами, дёрнула, будто собралась вести меня за собой по направлению леса, но я задержала руку на месте, помотав рукой.

— Извини, я… не могу… — Прошептала я, а ветер сорвал слова с моих губ, разметав их по белоснежному холсту. Девушка снова изучала моё лицо, но я более не видела в нём никакого интереса. Махнув рукой, я развернулась, и направилась в сторону дома, туда, где стояла папина "Нива". Я шла не оглядываясь, только ветер свистел в ушах. Холода я уже не чувствовала - будто промёрзла изнутри, и этот ветерок уже не мог доставить мне дискомфорта более, чем возможно.

Со всех сторон - лес завыл. Гулкий, протяжный вой рвался к облакам, невидимыми столбами поднимаясь из-за деревьев. Я не оглядывалась - просто шла. Да, мне в какой-то момент показалось, что вот-вот, я услышу топот тяжёлых лап за спиной, и мою шею пронзят клыки а звериная тяжесть вдавит меня в землю. Но, ничего не происходило. Я спокойно обогнула дом, и подошла к машине.

Вещи-вещи… будто, они стали мне не нужны в один момент. Память выхватила камеру с разбитым дисплеем на полу сарая, и ничто внутри меня не отозвалось реакцией на печальную картину. Перед глазами стоял только силуэт отца, лежащего на снегу.

Дверь машины издала знакомый звук. Я села на водительское место, и вставила ключ. Перед лобовым стеклом плясали снежинки, разбиваясь, пролетая мимо. Мой взгляд зацепился за что-то, движущееся между деревьями, куда-то вправо. Но приглядевшись, я видела только снег, что плотной пеленой ссыпался с ветвей.

boosty.to/bear_chan