Его рука, грубая и покрытая шрамами, прижала её лицо к холодной, шершавой стене. Запах ударил в нос — едкий пот, ржавый металл, грязь и что-то ещё, тёплое и животное, чисто мужская сила. Настя замерла. Разум Виктора пронзила яростная, знакомая команда: разворот, удар в пах, бегство.

Но мышцы не послушались. Они обмякли, предательски расслабившись под грубым захватом. А между тонких, дрожащих бёдер пробежала стыдная, тёплая волна. Тело отозвалось на этот запах. На угрозу. На доминирование.

— Шевельнёшься — сломаю, — прорычал голос у самого уха. Низкий, хриплый, как скрип ржавой двери. Дыхание было горячим и пахло перегаром и консервами.

Он швырнул её вглубь подвала. Настя споткнулась о груду тряпья и упала на колени, ударившись локтем о бетон. Боль, острая и ясная, пронзила сустав. Хорошая боль. Солдатская. Она заставила на миг отступить тот другой, влажный стыд.

Подняла голову. В тусклом свете, пробивавшемся через заваленные досками окна под потолком, она увидела его. Мужчина. Лет под пятьдесят. Огромный, с плечами, затянутыми в потёртую кожаную куртку. Лицо изрублено шрамами, один глаз мутный и неподвижный. Здоровый глаз сверлил её с холодной, оценивающей жадностью.

— Маленькая птичка, — проворчал он, медленно приближаясь. Его сапоги гулко стучали по бетону. — Из щели вылезла. Моя щель. Мой подвал.

— Я... я просто искала укрытие, — выдавила Настя. Голос сорвался на писк. Чёрт. Чёрт! Она сглотнула, пытаясь говорить басом, как Виктор на плацу. — Не трону твоих вещей. Уйду.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно, лишь плечи затряслись. — Куда уйдёшь, птенчик? На улицу? Там сейчас стая «грызунов» рыщет. Любят такую нежную... дичинку.

Он остановился в двух шагах. Его взгляд скользнул по её фигурке, задержался на рваном крае лабораторного халата, на тонких бледных голенях. Настя почувствовала, как под этим взглядом кожа горит. И не только от страха.

— Встань, — приказал он.

Она поднялась. Ноги дрожали. Она заставила их замёрзнуть, вкопаться в пол. Стоять по стойке смирно. Но это было тело восемнадцатилетней девочки, измождённое, наполненное чужеродной жизнью. Оно выдавало её с головой.

Мужчина обошёл её кругом, как бык вокруг овечки. Запах его стал гуще, невыносимее. Он впивался в ноздри, кружил голову. Настя зажмурилась, пытаясь отключиться.

— Чья? — резко спросил он сзади.

— Ничья.

Грубая рука вцепилась в её волосы, откинула голову назад. Больно. — Не ври. Отметины есть? Из какого Убежища?

— Не знаю! — выкрикнула она, и это была чистая правда. Голос снова взвизгнул. — Я не помню!

Он отпустил волосы, схватил за подбородок, повернул лицо к свету. Мутный глаз в упор разглядывал её черты. — Чистая. Свежая. Из криокамеры, да?

Настя молчала. Дышала часто и мелко. В поле зрения мелькнула голограмма интерфейса на браслете: «Угроза: Человек (Хозяин). Уровень: ???». Сердце колотилось где-то в горле.

— Хозяин, — вдруг сказала она, и слово вышло шёпотом, липким и противным. — Ты сказал — твой подвал. Значит, ты здесь хозяин.

Его единственный глаз сузился. Пальцы на её подбородке слегка ослабли. — Умная птичка. Ублажать умеешь, умная?

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Виктор понимал, к чём клонит этот ублюдок. Понимал и презирал. Но Настя... тело Насти... оно уже откликалось. Предательское тепло в низу живота. Слабость в коленях. Инстинкт, древний и постыдный: угоди. Выживи.

— Умею, — прошептала она, глядя в пол. От стыда в глазах потемнело.

Хозяин хмыкнул. Отвёл руку. — Разденься.

Команда повисла в воздухе. Настя не двинулась. Мозг лихорадочно искал варианты, ловушки, пути отхода. Их не было. Только он, тяжёлый и пахнущий угрозой, и она — хрупкая, испуганная, уже оплодотворённая тварями.

— Я... я не одна, — солгала она, пытаясь вложить в голос угрозу. — Мои... наверху. Ждут.

Он рассмеялся уже громко, откровенно. — Враньё, птенчик. Ты тут одна. Вся в грязи, в крови, дрожишь как осиновый лист. И пахнешь... — он наклонился, втянул воздух носом у её шеи, — пахнешь страхом. И чем-то ещё. Мутантским семенем.

Настя вздрогнула, как от удара. Он знал. Видел. Чуял.

— Разденься, — повторил он, и в голосе зазвенела сталь. — Покажи, что за добычу они мне опередили.

Пальцы её не слушались, когда она потянулась к застёжке халата. Дрожали, цеплялись за ткань. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, как прикосновение. Халат соскользнул с плеч, упал на грязный пол. Под ним — только грязное, рваное бельё, тонкое и не скрывающее ничего.

Хозяин свистнул сквозь зубы. Длинный, оценивающий звук. — Маленькая. Хрупкая. И уже испорченная. Интересно.

Он шагнул вперёд. Его рука, шершавая и горячая, легла ей на живот. Настя ахнула, пытаясь отпрянуть, но он прижал ладонь, вдавил пальцы в мягкую плоть.

— Чувствуются, — пробормотал он, водя ладонью по её низу живота. — Зародыши. Наливаются. Скоро распирать начнут.

От его прикосновения по телу пробежали мурашки. Отвращение. И — чёрт, нет — пробуждение. Тепло разлилось из-под его ладони, пошло глубже, между ног. Она стиснула зубы, пытаясь подавить эту телесную измену.

— На колени, — скомандовал он, убирая руку.

Настя опустилась. Бетон врезался в колени ледяной крошкой. Она смотрела на его сапоги, заляпанные грязью и чем-то бурым, похожим на кровь.

Он расстегнул ширинку. Звук — резкий, окончательный. — Ртом. Покажи, на что способна умная птичка.

Он достал свой член. Он был огромным, грубым, в выступающих синих венах, уже наполовину возбуждённым. Запах ударил в нос — концентрированный, густой, мужской. Настя закашлялась. Глаза застилали слёзы.

— Нет, — вырвалось у неё. Голос полковника. Твёрдый. Решительный.

Сапог прижал её к стене, к груде тряпья. Не больно, но неотвратимо. — «Нет» здесь не говорят. Здесь говорят «да, Хозяин». Повтори.

Она молчала. Дышала, задыхаясь от его запаха, от собственного унижения. Тело предавало её — внутри всё сжималось и пульсировало в такт бешеному сердцебиению. Влажно. Готово.

— Да... Хозяин, — выдавила она. Слова обожгли горло кислотой.

Он приблизил себя к её лицу. Головка, тёмно-багровая, влажная, коснулась её губ. Она сжала их. — Открой, — прошипел он. — Или я открою сам.

Настя открыла рот. Он ввёл себя внутрь. Не сразу, не грубо, а с медленной, давящей силой, заполняя собой всё пространство. Он упирался в нёбо, в горло. Слюна сразу наполнила рот. Она давилась, пыталась отодвинуться, но его рука вцепилась в её волосы, держала на месте.

— Вот так, — пробормотал он сверху. — Глотай. Работай языком.

Она зажмурилась, отрезая себя от реальности. Но реальность была здесь: солоноватый вкус его кожи, пульсация вены на ощупь, низкие стоны, которые он издавал. Его движения стали ритмичнее. Он использовал её рот, её горло, без намёка на нежность, только владение.

А тело Насти горело. Каждый толчок, каждый стон сверху отзывался жаркой волной внизу живота. Её бёдра сами по себе пошевелились, ища трения. Стыд был всепоглощающим, но физиология оказалась сильнее. Она была мокрой. Дико, постыдно мокрой.

Он вытащил себя из её рта, оставив её задыхаться, с подбородком, мокрым от слюны. — Неплохо. Для первой разы.

Потом он перевернул её, тем же грубым движением, пригнул к груде тряпья. Холодная, грязная ткань впилась в щёку. Она услышала, как он плюёт в ладонь. Поняла, что будет дальше.

— Нет, подожди, — залепетала она, и это был уже чистый, детский страх. — Там... там уже есть... от мутантов...

— Знаю, — просто сказал он. И приставил себя к её входу. Головка, теперь скользкая, упёрлась в неё. — Посмотрим, чьё семя крепче. Моё... или тварей.

И он вошёл. Медленно. Непреодолимо. Раздвигая её, уже растянутую и влажную от её же предательского возбуждения. Боль была тупой, глубокой, но не разрывающей — тело, к её ужасу, приняло его легко. Он заполнил её полностью, уткнувшись в самую глубину.

Хозяин замер на секунду, издав низкий, довольный стон. — Тесная. Горячая. И правда испорченная... слаще.

Потом он начал двигаться. Не спеша, с размашистыми, глубокими толчками, выбивающими из неё воздух. Каждое движение заставляло её тело вздрагивать. Руки Виктора вцепились в тряпьё, ногти впились в ладони. Он пытался думать о тактике, о местности, о чём угодно. Но всё тонуло в ощущениях этого юного, отзывчивого тела.

С каждым толчком внутри что-то зажигалось. Искры. Позорные, яркие искры удовольствия, расходившиеся от точки их соединения. Она стиснула зубы, чтобы не застонать. Но тихий, предательский звук всё равно вырвался из её горла, когда он ударил особенно глубоко.

— Ага... — усмехнулся он, услышав. — Нравится, сучка? Нравится, когда тебя заполняют как следует?

Он ускорился. Звук шлёпающей кожи, его тяжёлое дыхание, её сдавленные всхлипы — всё смешалось в похабную симфонию. Настя больше не боролась. Тело взяло верх. Оно отвечало на каждый толчок, сжималось вокруг него в такт, гнало эту волну позорного наслаждения всё выше.

Она чувствовала всё: каждую прожилку на нём внутри себя, жар его живота, прижимавшегося к её ягодицам, капли пота, падающие с его подбородка ей на спину. И свой собственный оргазм, который подкрадывался, неумолимый, как приговор.

— Хозяин... — выдохнула она, не сама, а её тело, её предательский голос.

Это, видимо, стало последней каплей для него. Он вскрикнул, дико и хрипло, вдавил её в пол всем своим весом и замер, изливаясь внутрь её уже оплодотворённого чрева. Горячая пульсация, заполняющая её ещё больше.

И этого оказалось достаточно. Конвульсия, острая и всепоглощающая, прокатилась по Насте снизу вверх. Она вскрикнула, закусив губу до крови, её тело выгнулось в немой судороге, сжимая его внутри с такой силой, что он простонал. Волны удовольствия, горького и стыдного, накрыли её с головой, смывая на миг и страх, и отвращение, и саму память о том, кто она такая.

Потом он вышел из неё. Резко. Оставив чувство пустоты и жгучего стыда. Настя лежала, не двигаясь, лицом в грязное тряпьё, слушая, как он застёгивает ширинку.

— Ладно, — сказал Хозяин, отдышавшись. — Можешь остаться. На ночь. Утром — посмотрим.

Он отошёл, его шаги затихли где-то в глубине подвала. Настя осталась лежать. Тело её горело, внутри всё было липко и горячо от смеси семени. На браслете мелькнуло новое уведомление: «Состояние: Оплодотворение (множественное). Источник: Человек (Хозяин). Ускоренное созревание активировано».

Она медленно подтянула к себе сброшенный халат, накрылась им. Дрожь, наконец, накрыла её — мелкая, неконтролируемая. Полковник Виктор Громов был мёртв. Осталась только Настя. Использованная. Заполненная. Принадлежащая.

И где-то в глубине, под грудой стыда и отчаяния, тлел крошечный, тёплый уголёк. Удовлетворение. Безопасность. На ночь.

Голос пришёл из темноты, с той стороны подвала, куда он ушёл. Низкий, привыкший к повиновению. — Настя. Иди сюда.

Она не двинулась сразу. Лежала под своим халатом, прислушиваясь к дрожи в собственных конечностях. Тело было тяжёлым, липким изнутри, живот — чужим и переполненным. Но приказ прозвучал. И часть её, та самая, что тлела тёплым угольком безопасности, уже откликнулась на него.

Настя отбросила халат. Холодный воздух подвала обжёг кожу, покрытую потом и высохшей спермой. Она поднялась. Ноги подкосились, мышцы бёдер горели от напряжения и непривычной работы. Она пошатнулась, ухватилась за груду ящиков.

— Я сказал, иди сюда. Не заставляй меня повторять.

Голос стал ближе. В нём не было злости. Была усталая уверенность в том, что его послушают. Всегда.

Она поплелась на звук, обходя груды хлама в полутьме. Единственная лампочка освещала центр подвала, а углы тонули во мраке. Оттуда, из глубины, исходил его запах — пот, сталь, кожгалантерея, мужчина.

Он сидел на развалившемся кожаном диване, прислонившись к стене. Рядом на ящике горела керосиновая лампа, отбрасывая прыгающие тени на его измождённое, покрытое шрамами лицо. Он был без верхней одежды, в застиранной серой майке, обтягивающей мощный торс. Шрамы были повсюду — старые, белые, и свежие, розовые. На коленях лежал разобранный автомат, тряпка и банка с маслом.

— Стой.

Она остановилась в двух шагах от него, опустив глаза. Видела свои босые, грязные ноги на цементном полу. Видела его сапоги, покрытые засохшей грязью и чем-то тёмным, похожим на кровь.

— Подними голову. На меня смотри.

Она заставила себя поднять взгляд. Его глаза были светлыми, почти бесцветными, как лёд. Они изучали её без стыда, без интереса, как изучают инструмент или дичь. Скользнули по её спутанным волосам, синяку на плече, рваному краю халата, открывающему тонкие, дрожащие ноги.

— Трясёшься. Холодно?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Челюсти свело.

Он махнул головой в сторону дивана. — Садись. Греться будешь.

Это не было предложением. Она подошла, неуклюже опустилась на край дивана, максимально далеко от него. Пружины скрипнули под ней. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь. Тепло от лампы и от его тела достигало её кожи, и это тепло было одновременно отвратительным и желанным.

Он вернулся к чистке оружия, не глядя на неё. Движения его больших, грубых рук были точными, бережными. Он вытирал детали, смазывал их. Тишину нарушали только металлические щелчки, шуршание тряпки и её собственное предательское дыхание, которое никак не хотело выравниваться.

— От мутантов далеко ушла? — спросил он, не отрываясь от работы.

— Из... из убежища. Прямо из криокамеры. — Голос сорвался на писк. Она сглотнула. — Их там много. Насекомые. Червь большой.

— Убежище... — он протяжно выдохнул, словно пробуя слово на вкус. — Значит, оттуда. Чудом выжила. Или не чудом. — Он бросил на неё быстрый взгляд. — В тебе уже что-то зреет. Чувствую.

Она инстинктивно прикрыла живот рукой. Голограмма на браслете пульсировала мягким светом, но она не стала её вызывать. Не хотела, чтобы он видел.

— Они... они насиловали. И насекомое... яйца... — она замолчала, поняв, что говорит очевидные для него вещи.

— Знаю, что делают, — отрезал он. — Видел не раз. Рожают потом сучки этих тварей и сходят с ума. Или дохнут. Ты пока на ногах. Значит, семя человеческое перебивает. Пока.

Он собрал автомат одним плавным, отработанным движением. Поставил его прислонившимся к дивану. Потом вытянул ноги, размявшись. Майка задралась, открыв нижнюю часть живота, покрытую тёмными волосами, которые вели ниже, к ширинке. Она отвела глаза, но образ уже врезался в сознание. Грубый. Первобытный.

— Руку дай.

Она вздрогнула. — Что?

— Руку. Ту, с железкой.

Она медленно протянула левую руку с браслетом. Он взял её. Его ладонь была шершавой, горячей, полностью enveloping её тонкое запястье. Он не сжал, просто держал, изучая голографический интерфейс, который вспыхнул при его прикосновении.

— Военная штука. Старая. Откуда?

— Нашла. На скелете. В пещере.

— Повезло. — Он покрутил её руку, заставив меню мелькать. — Показывает что?

— Состояние... — она замялась. — Уровень угрозы. Опыт.

— Опыт? — Он хмыкнул. — Как в детской игрушке. Убила кого?

— Насекомое маленькое. И... собаку мутировавшую. После того как... — она не договорила.

— После того как она тебя трахнула. — Он закончил за неё без эмоций. Отпустил её руку. Его прикосновение оставило на коже жгучее пятно. — Значит, можешь. Когда припрет. Это хорошо.

Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. — Спи. Утром работать будешь. Воды принесешь. Хлам разберёшь.

— Работать? — повторила она.

— А что, думала, просто так тут кормить и греться будешь? — Он не открывал глаз. — Ты теперь моя. Значит, работаешь. Пока жива и пока нужна. И пока моё семя в тебе борется. Это твой шанс, птичка. Единственный.

Слова «ты теперь моя» повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Они не вызвали ужаса. Напротив. Какая-то напряжённая пружина внутри Насти — та, что была сжата с момента пробуждения в криокамере, — чуть ослабла. Была ясность. Были правила. Был Хозяин.

Она сидела, не двигаясь, глядя на его профиль в тусклом свете. На резкую линию скулы, на шрам, пересекающий бровь, на расслабленные, тяжёлые веки. Он дышал ровно, почти незаметно. Казалось, он уснул.

И тогда её тело, преданное разумом, начало согреваться. Настоящим, глубоким теплом, идущим изнутри. От сытости, которой не было, от безопасности, которая была иллюзорной, но ощущаемой кожей. Дрожь понемногу утихла. Мышцы обмякли.

Она позволила себе откинуться на спинку дивана, всё ещё держа дистанцию. Запах места — пыль, масло, керосин, он — обволакивал её. Глаза начали слипаться. Истощение брало верх над страхом, над стыдом, над памятью о боли.

Её последней осознанной мыслью перед тем, как провалиться в чёрную, бездонную яму сна, было странное, отчуждённое наблюдение. Полковник Громов, всю жизнь отдававший приказы, теперь получал их. И его новое, юное тело... не просто подчинялось. Оно благодарно замирало в покое.

Сон был беспокойным, наполненным образами щупалец, клыков и ледяного стекла криокапсулы. Но сквозь кошмар пробивалось одно устойчивое ощущение — тяжесть. Тяжесть в низу живота, растущая, пульсирующая, живая.

Она проснулась от толчка. Внутреннего. Резкого, как удар током.

Настя вскрикнула, села на диване. В подвале было темно, лампа потухла. Сквозь щели в заколоченной двери пробивался серый свет утра. Тот, второй толчок, повторился. Не боль. Спазм. Мышечное сокращение где-то глубоко внутри, за лобковой костью.

Она прижала ладонь к животу, затаив дыхание. Под тонкой кожей, под слоем мышц что-то шевельнулось. Не эмоция, не газ. Нечто иное. Чувство инородности, внедрённости, было абсолютным. И ускоренное созревание, о котором твердил браслет, перестало быть текстом. Оно стало физическим фактом.

— Проснулась. — Голос Хозяина раздался справа. Он уже стоял на ногах, затягивая ремень на поношенных штанах. Он смотрел на её руку, прижатую к животу. — Чувствуешь?

Она не смогла солгать. Кивнула.

— Борется, — констатировал он. Выглядел удовлетворённым. — Значит, моё — сильнее. Пока. Вставай. Работа есть.

Он бросил ей к её ногам что-то свёрнутое. Это были штаны, грубые, из плотной ткани, и толстая рубаха. Мужские, на несколько размеров больше. — Надень. Своё рваньё выбросишь.

Она слезла с дивана, костяная дрожь вернулась от холода и от внутренних толчков, которые теперь не прекращались, слабые, но постоянные. Она повернулась к нему спиной, стыдливым движением сбросила грязный халат и лифчик. Кожа покрылась мурашками. Она натянула рубаху. Ткань пахла плесенью и дымом, но была толстой, греющей. Штаны пришлось подворачивать несколько раз, затягивать на верёвку вместо ремня.

Пока она одевалась, он собрал свой автомат, сунул за пояс тяжелый пистолет, накинул потрёпанный плащ. — Воду знаешь где брать?

— Видела лужу. Загрязнённую.

— Не годится. Следы радиации и бог знает чего ещё. — Он кивнул на дверь. — В двухстах метрах на восток ручей. Фильтровать будем. Канистры там. — Он указал на три ржавые двадцатилитровые канистры у стены. — Принесёшь полные. Если встретишь что меньше тебя ростом — убьёшь. Если больше — беги сюда. Не получится убежать — кричи. Громко.

Он говорил как на брифинге, без эмоций. — Поняла?

— Поняла, — прошептала она.

— Поняла, Хозяин, — поправил он.

Она сглотнула. — Поняла, Хозяин.

Он подошёл, взял со стола нож в потёртых ножнах и сунул ей в руки. Тот самый, что она нашла в пещере. — Свой верну. Пригодится.

Потом его рука опустилась ей на голову, грубо, почти небрежно потрепала спутанные волосы. Жест был не ласковым. Это была проверка, утверждение права. — Живой вернись. Мне работник нужен. И инкубатор.

Он отодвинул тяжёлую задвижку на двери, приоткрыл её. Холодный, пахнущий пеплом и гнилью воздух ворвался в подвал. — Жду к полудню. Не опоздаешь.

И он буквально вытолкнул её в серый, негостеприимный свет хрупкого рассвета.

Дверь захлопнулась за её спиной. Настя стояла, прижимая к груди нож, одетая в чужое, слишком большое тряпьё. Внутри её тела что-то шевельнулось снова, напоминая о новой, ужасной реальности. Но был и приказ. Была задача. Было место, куда нужно вернуться.

Она огляделась, оценивая местность глазами полковника, но чувствуя её кожей Насти. Ветерок обдувал её разгорячённое лицо. Она сделала шаг. Потом другой. Направилась на восток, к ручью, к воде. К своей первой работе для Хозяина.

Она шла на восток, как он приказал. Нож в её руке казался игрушечным, но его вес был единственной реальностью в этом сером, безликом мире. Рубаха болталась на ней, штаны шуршали по щиколоткам. Ветер нёс пепел и запах гнили — знакомый, почти успокаивающий после подвала. Там был запах Хозяина. Здесь был просто Пустырь.

Внутри что-то шевельнулось снова. Не толчок, а медленное, волнообразное движение, будто кто-то переворачивался в тёплой, тесной колыбели. Настя замерла на мгновение, прижав ладонь к животу сквозь толстую ткань. «Не я, — подумала она с ледяной ясностью. — Это не моё. Это оно. Они». Полковник Громов анализировал угрозу в своём же теле. Угрозу, которая пульсировала и росла.

Браслет на запястье мерцал. Она подняла руку. Голограмма, тусклая при дневном свете, показывала: [Статус: Множественная беременность. Стадия: Ускоренный рост. Приблизительное время до родов: 96 ч. 14 мин.] Четыре дня. И ниже, мелким шрифтом: [Конкурирующие биосигнатуры: 2. Доминирующая: Человеческая (мужская).] Его семя боролось. И пока что выигрывало. Это знание не принесло облегчения. Оно принесло странную, извращённую гордость солдата, чей план сработал. Даже если этот солдат был теперь контейнером.

Она достигла ручья минут через двадцать. Это была не струя, а грязная коричневая трещина в земле, окаймлённая жёлтым мохом и обломками ржавого металла. Вода текла лениво, почти неслышно. Но она была. Настя опустилась на корточки, отложив нож. Глазами полковника она сканировала противоположный берег, кусты, небо. Ничего не двигалось. Только ветер.

Три канистры стояли рядом, там, где он сказал. Ржавые, с вмятинами. Она взяла первую, её пальцы едва обхватывали ручку. Подтащила к воде. Движения были неуклюжими — центр тяжести сместился, спина ныла от непривычной нагрузки. Она погрузила горлышко в прохладную, мутную жидкость.

Звук наполняющейся канистры был громким в тишине. Слишком громким. Настя замерла, слушая. Из кустов на том берегу донёсся шорох. Мелкий, сухой.

Она медленно, очень медленно, отодвинула канистру и взяла нож. Присела на корточки, превратившись в маленький, серый камень среди серого ландшафта. Её сердце колотилось где-то в горле, но дыхание она контролировала — ровное, неглубокое, как учили на курсах выживания. Курсах для мужчин в крепких телах.

Из-за обломка бетонной плиты выползло... оно. Размером с крупную кошку, но на шести тонких, сегментированных лапках. Тело было покрыто блестящим, синеватым хитином, напоминавшим панцирь жука, но голова — удлинённая, с парой чёрных, бездонных глаз и мягким, пульсирующим хоботком. Настя узнала эту форму. Уменьшенную, менее угрожающую версию того, что напало на неё в убежище.

Насекомое замерло, повернув голову. Хоботок извился, будто нюхая воздух. Он был направлен прямо на неё. Прямо на её живот.

«Цель, — пронеслось в голове холодной, отточенной мыслью. — Инкубатор с живой, развивающейся биомассой. Приоритетная добыча». Не страх, а ярость вспыхнула в ней. Ярость на это тело, которое стало магнитом для ужаса. Ярость на существо, которое видело в ней всего лишь сосуд.

Она не побежала. Он сказал бежать, если больше её. Это было меньше. Значит — убить.

Насекомое двинулось. Быстро. Не бегом, а скользящим, стремительным рывком. Оно пересекло ручей, вода брызнула из-под его лапок.

Настя отпрыгнула в сторону, её тело отозвалось болью в растянутых мышцах. Существо пронеслось мимо, развернулось с неестественной ловкостью. Хоботок вытянулся, острый кончик блеснул на свету. Не для питания. Для откладки.

Она сжала нож. Не как кинжал — её рука была слишком слаба для колющего удара в хитин. Как топор. Дождалась следующего рывка. Существо прыгнуло, хоботок нацелился ей в низ живота.

Она не уворачивалась. Приняла удар всем весом на левое плечо, и твёрдое, холодное тело врезалось в неё, сбивая с ног. Воздух вырвался из лёгких. Но её правая рука уже занеслась. И опустилась. Не на спину, а на основание хоботка, там, где хитин был тоньше, где он соединялся с головой.

Тупой удар. Хруст. Не такой громкий, как она ожидала. Скорее, хлюпающий, влажный звук. Существо завизжало — высоко, пронзительно, как тормозная колодка. Хоботок обмяк, из раны брызнула липкая, прозрачная жидкость.

Она откатилась, поднялась на колени. Существо билось на земле, лапки дёргались в судорогах. Она подползла, занесла нож снова. В этот раз — в щель между головой и грудным сегментом. Вставила острие. Нажала всем весом.

Движения прекратились. Тишина вернулась, нарушаемая только её хриплым дыханием. В ушах звенело. Внутри всё дрожало — и от адреналина, и от чего-то ещё. От того, что её тело, эта хрупкая оболочка, только что убило. Само. По её приказу.

Браслет на запястье мягко вибрировал. [Опыт получен: +5 XP. Уровень угрозы нейтрализован.] Голограмма на секунду высветила карту с красной точкой, которая погасла. Потом: [Обнаружено: Биоматериал мутанта (низкое качество).]

Настя уставилась на труп. «Биоматериал». Она ткнула его ножом. Перевернула. Под брюшком, там, где должно быть у самки яйцеклад, зияло другое отверстие. Влажное, розовое. И из него, медленно, вытекала капля густой, молочно-белой жидкости.

Отвращение подкатило комком к горлу. Она отползла, вытерла лезвие ножа о штанину. Потом посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Они были покрыты грязью и липкой прозрачной слизью. Она медленно подняла одну ладонь к лицу. Понюхала. Запах был кислым, химическим. Чужеродным.

И тогда, сквозь отвращение, пробилась волна. Тёплая. Глубокая. Исходящая из самого низа живота, из того места, где боролись чужие жизни. Это не было возбуждением. Это было удовлетворением. Древним, животным. Добытчица убила угрозу. Защитила логово. Свой плод.

«Нет, — зарычала она про себя, сжимая кулаки. — Это не мой плод. Это паразиты». Но тело не слушало. Оно согревалось, мышцы расслаблялись после напряжения. Даже боль от падения притупилась.

Она встала, подошла к канистре. Долила её до краёв. Вода была мутной, с плавающими частицами. Он сказал фильтровать. Значит, будет фильтровать. Работа.

Она наполнила все три канистры. Каждая казалась невероятно тяжёлой. Она попробовала поднять одну двумя руками. Сдвинула с места на несколько сантиметров. Так нести их было невозможно. Она огляделась, нашла длинную, относительно прямую металлическую трубу. Сгребла канистры вместе, просунула трубу через ручки двух из них. Получились носилки. Примитивные, но работающие.

Она взвалила конец трубы на плечо, как коромысло. Третью канистру пришлось нести в свободной руке. Вес заставил её согнуться, мышцы спины и бёдер загорелись протестом. Она сделала первый шаг. Потом второй. Движение было медленным, мучительным. Каждый камень на пути, каждый подъём становился испытанием.

И с каждым шагом, с каждым напряжением пресса, внутренние движения становились ощутимее. Не просто шевеления. Толчки. Ответ на нагрузку. Как будто то, что внутри, протестовало. Или... тренировалось.

Она шла, уставившись в землю перед своими слишком большими ботинками, которые он, видимо, тоже выдал, и она даже не заметила. Пот стекал по вискам, солёный, жгучий. Дыхание стало прерывистым, свистящим. Но она не останавливалась. Полковник Громов вёл свой отряд через марш-бросок. Отряд из одного человека. В теле девочки.

Она не заметила тени, скользнувшей за грудой обломков справа. Не услышала мягкого шороха чешуи о камень. Её мир сузился до боли в плече, до жжения в лёгких, до тяжёлых, мерных толчков в утробе.

Тень отделилась от обломков и встала на путь.

Тень заговорила: «Ты долго собиралась.»

Голос был низким, хриплым, как скрип ржавой двери. Он шёл не спереди, а сбоку, и Настя резко повернула голову, выпустив из рук трубу-коромысло. Канистры с грохотом ударились о землю, вода забулькала внутри.

Он стоял в трёх шагах, прислонившись к обгорелой балке. Высокий, широкоплечий, закутанный в слои потёртой кожи и брезента. Лица не было видно — его скрывал капюшон и обмотки из грязной ткани, оставлявшие лишь узкую щель для глаз. В одной руке он держал длинную, похожую на копьё палку с привязанным обломком лезвия на конце. В другой — свёрток из тряпки.

«Я... выполняла приказ, — выдавила она, пытаясь вложить в свой писклявый голос командирскую твёрдость. — Хозяин велел принести воду.»

«Хозяин, — повторил незнакомец, и в этом одном слове прозвучала плохо скрываемая насмешка. Он медленно выпрямился, оттолкнувшись от балки. Его движения были плавными, экономичными, без лишнего напряжения. Опыт выживания в каждой мышце. — Вижу, он уже успел поставить клеймо. И нагрузить.» Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её перекошенному от тяжести телу, задержался на животе, скрытом мешковатой рубахой.

Настя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страх, а расчёт. Угроза. Этот человек не был мутантом. Он был умнее. Опаснее. Она медленно, чтобы не спровоцировать, опустила свободную руку к ножу за поясом.

«Не надо, — сказал он спокойно, даже не глядя на её движение. — Если бы я хотел тебя резать, ты бы уже истекла у ручья. Когда возилась с тем жуком.»

Он видел. Всё видел. Она замерла, пальцы в сантиметре от рукояти. «Чего тебе?»

«Посмотреть, — он сделал шаг ближе. Запах донесся до неё раньше, чем он завершил движение. Не вонь гнили и разложения, как от мутантов. И не тяжёлый, животный запах Хозяина. Это был запах дыма, сушёного мяса, кожи и чего-то горького, травяного. Чистый, в своём роде. Сильный. — На новую диковинку в моих краях. На ту, что вышла из Старого Убежища и сразу попала в лапы к Сторожу Подвала.»

«Он не сторож. Он...» Она замолчала, поняв, что любое объяснение будет звучать как оправдание. Как слабость.

«Он что?» Незнакомец стоял теперь в двух шагах. Он был на голову выше её. Из щели в обмотках на неё смотрели глаза цвета старого льда. Без жалости. Без интереса даже. Просто констатация факта. — Он дал тебе нож и отправил таскать воду, пока сам в тёплом подвале отсыпается после того, как воспользовался тобой. Это не хозяин. Это падальщик, который нашёл брошенную вещь и решил, что она теперь его.»

«Я не вещь, — прошипела она, и в голосе впервые прорвалась ярость Виктора Громова, ярость, которую не могло заглушить даже это жалкое тело.

«Нет? — Он кивнул на её одежду, на бейджик, торчащий из-под ворота. — А кто ты тогда, Настя, восемнадцать лет? Откуда в ребёнке, который только что вылез из криокапсулы, такие глаза? Глаза старика, который видел, как горят города.»

Она не ответила. Не могла. Правда застревала комком в горле. Он видел слишком много.

Незнакомец медленно, давая ей время отпрыгнуть, протянул свёрток. «Держи.»

Она не взяла. Уставилась на замызганную ткань.

«Это не яд, — в его голосе впервые мелькнуло раздражение. — Сушёное мясо твари, которую ты прикончила. Белков мало, но лучше, чем ничего. Твоему... содержателю, наверное, в голову не пришло, что тебя нужно кормить. Особенно в твоём положении.»

«Почему?» — спросила она, не двигаясь.

Ледяные глаза прищурились. «Потому что пустая банка никому не нужна. Потому что я наблюдаю за Подвальником полгода, и ты — первое, что вышло оттуда живым. Мне интересно, сколько ты продержишься. И что из тебя выйдет.» Он тряхнул свёртком. «Бери. Это не доброта. Это инвестиция.»

Она взяла. Ткань была шершавой, свёрток — лёгким. Она сунула его за пазуху, под рубаху. «Спасибо.»

«Не благодари. — Он отвернулся, собираясь уходить. — Совет: не пей ту воду, не прокипятив. Даже через его фильтр. И если захочешь сбежать... не беги на запад. Там болото, где гнездятся те, что с хоботками. Они чуют беременных за километр.»

Он сделал шаг, и она вдруг, импульсивно, спросила: «Как тебя звать?»

Он остановился, не оборачиваясь. «Тебе это не нужно. Если выживешь — узнаешь. Если нет — тем более.» И растворился между грудами обломков так же бесшумно, как и появился.

Настя стояла, сжимая в потной ладони рукоять ножа. Воздух снова стал пустым, безжизненным. Только запах дыма и трав ещё висел вокруг, постепенно рассеиваясь. Она подняла с земли коромысло, снова взвалила на плечо. Вес показался ещё невыносимее. Но внутри, под рёбрами, горел новый, странный уголёк. Не надежда. Нет. Признание. Кто-то увидел в ней не только контейнер. Не только диковинку. А переменную. Инвестицию.

Она тащилась обратно, и мысли путались, накладываясь на ритм шагов и толчки в утробе. Сторож Подвала. Падальщик. Инвестиция. Его ледяные глаза, видевшие старика в глазах девочки. Он был опасен по-другому. Он видел.

Подвал возник впереди не сразу — низкая, почти полностью засыпанная землёй и мусором бетонная коробка с единственным чёрным провалом входа. Дымок из трубы, торчащей из груды кирпичей, был едва заметен. Он дома. Проснулся.

Она сбросила коромысло у входа, волоча канистры по земле в темноту. Внутри пахло тем же: дым, пот, сперма, влажная земля. И теперь ещё — тушёной тушенкой из открытой банки, стоявшей на ящике рядом с его постелью из одеял.

Хозяин сидел на корточках у небольшого огня в жестяной бочке, помешивая в котелке что-то серое. Он был без рубахи, его мощная, покрытая шрамами и татуировками спина была обращена к ней. Мускулы играли под кожей при каждом движении руки.

«Долго, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

«Канистры тяжёлые, — тихо сказала она, ставя их у стены. — И... было существо. У ручья.»

«Убила?»

«Да.»

«Молодец. — В его голосе прозвучало одобрение, грубое, как и всё в нём. Он, наконец, повернулся. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, скользнули по ней, по канистрам, задержались на её руках, в грязи и засохшей слизи. — Подойди.»

Она подошла, остановившись в двух шагах. Он протянул руку, не вставая, и схватил её за запястье. Его пальцы, толстые и грубые, полностью обхватили её тонкую кость. Он потянул её ближе, к свету огня, разглядывая браслет.

«Что это?» — спросил он, тыча грязным ногтём в голограмму.

«Не знаю. Нашла. Показывает... статус, — она не стала говорить про беременность. Он и так знал.

Он хмыкнул, отпустил запястье. Его рука скользнула вниз, вдоль её бока, и ухватилась за край её рубахи. Резким движением он задрал её.

Холодный воздух подвала ударил по оголённому животу. Она вздрогнула, но не сопротивлялась. Он смотрел. Живот был ещё плоским, почти детским, но кожа была натянутой, чуть более упругой. И если присмотреться, можно было увидеть лёгкую, едва уловимую пульсацию.

«Растёт, — констатировал он, и его большой, шершавый палец провёл по самой нижней части её живота, чуть выше лобковой кости. Прикосновение было властным, изучающим. Не ласка. Инвентаризация. — Моё — борется. Чувствую.»

Его палец задержался, надавил чуть сильнее. И внутри, как в ответ, что-то резко дёрнулось. Настя ахнула, её тело непроизвольно выгнулось, пытаясь отстраниться от этого двойного вторжения — снаружи и изнутри.

Он усмехнулся. «Чувствительное. Хорошо.» Он отпустил рубаху, дал ей опуститься. «Есть принесла?»

Она вспомнила про свёрток. Медленно, под его тяжёлым взглядом, полезла за пазуху, достала его. Развернула. Там лежали несколько полосок тёмного, как уголь, вяленого мяса.

Его глаза сузились. «Откуда?»

«Нашла. У ручья, — солгала она, и голос не дрогнул. Полковник Громов докладывал начальству.

Он взял одну полоску, понюхал, отломил кусок, положил в рот. Жевал, не сводя с неё глаз. «Не нашёл. Тебе дали.»

Она молчала.

«Кто?» — в его голосе зазвучала сталь.

«Не знаю. Мужик. Скрылся.»

Он встал. Всё его тело вдруг излучало угрозу, плотную, почти осязаемую. Он шагнул вперёд, и она отступила, спиной наткнувшись на холодную бетонную стену. Его руки, огромные, с выступающими костяшками, упёрлись в стену по бокам от её головы, загородив свет от бочки. Он наклонился. Его дыхание, пахнущее мясом и самогоном, обожгло её лицо.

«Моя, — прошипел он. Слово было не напоминанием, а клеймом, выжженным калёным железом. — Всё, что в тебя входит — моё. Всё, что из тебя выйдет — моё. Поняла? Если кто-то подойдёт, говоришь. Если кто-то даст что-то — берёшь и говоришь. Ты не его инвестиция. Ты моя собственность.»

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Страх сжал горло. Но глубже страха, в самой тёмной её части, там, где прятался Виктор Громов, вспыхнула ярость. Ярость на эту стену из плоти, на этот запах, на это унижение.

Он видел что-то в её глазах. И это что-то, казалось, разозлило его ещё больше. Одна из его рук соскользнула со стены и вцепилась ей в волосы у затылка. Не больно, но неотвратимо. Он притянул её лицо к своему голому торсу, к шрамам и вьющимся волосам на груди. «Запомни запах, сука. Это твой закон. Это твоя безопасность. Это — единственное, что стоит между тобой и Пустошью, которая разорвёт тебя на куски. Или того хуже — выносит в своём брюхе.»

Он прижал её лицо к своей коже. Запах ударил в нос — концентрированный, животный, смесь пота, дыма, крови и той самой мужской силы, от которой её тело предательски слабело. Он был везде. В лёгких. На коже. Внутри.

«Поняла?» — его рык отдавался вибрацией в его груди, прямо у её уха.

«Поняла, — прошептала она, губами, прижатыми к его шраму.

Он отпустил её. Отшатнулся, как будто и сам был отвращён этой необходимостью напоминать. «Готовь воду. Чисти нож. Потом ешь.» Он повернулся спиной, снова опустился у огня, демонстративно вычеркнув её из своего пространства.

Настя отодвинулась от стены. Её ноги дрожали. Между ног было тепло и влажно. Предательское тепло, стыдная влага, которую вызвало не желание, а грубое утверждение власти. Тело снова оказалось умнее разума. Оно поняло правило: сильный — прав. Сильный — безопасность. И отозвалось на этот закон древним, покорным сигналом.

Она выползла на середину подвала, к канистрам, и начала, с механической покорностью, выполнять приказы. Фильтровать воду через тряпку. Чистить лезвие ножа о камень. Жевать безвкусное мясо из банки, подаренное незнакомцем. Инвестиция. Собственность. Она глотала комки, чувствуя, как они падают в её желудок, к подножию того тихого, неумолимого движения, что уже стало частью её. Её новый рассвет был хрупким, как тонкий лёд. И под ним шевелилось что-то тёмное, растущее, и чьё-то ледяное любопытство, и чья-то тяжёлая, шрамованная рука, готовящаяся этот лёд раздавить.

Он смотрел, как она жуёт. Сидел у огня, неподвижный, как валун, и его маленькие глаза, отражавшие пламя, не отрывались от её губ, от движения горла, когда она глотала. Она чувствовала этот взгляд на своей коже, тяжелее прикосновения. Закончила последний кусок безвкусного мяса, облизала пальцы — механически, голодно, — и замерла, не зная, что делать дальше.

«Подойди», — сказал он. Голос был низким, без интонации. Приказ.

Она поднялась. Ноги всё ещё дрожали от усталости и адреналина. Сделала два шага, остановилась в шаге от него. Запах от него был сильнее здесь — дым, пот, железо, что-то тёмное и мускусное. Он протянул руку, не глядя на неё, и схватил её за бедро, чуть выше колена. Его пальцы почти сомкнулись вокруг тонкой кости.

«Ближе.»

Она сделала ещё полшага. Теперь её колени почти касались его раздвинутых ног. Его другая рука поднялась, и большой палец, шершавый, как наждак, провёл по её нижней губе, стирая крошку.

«Жрёшь, как щенок», — пробурчал он. Это не было осуждением. Констатация факта. Его палец задержался в уголке её рта, надавил слегка, заставив губы приоткрыться. Он смотрел ей в рот. На влажную розовость внутри, на мелкие, ровные зубы. Дышал на неё тем же воздухом, которым она дышала.

Потом его рука опустилась. Схватила подол её рубахи — его рубахи, огромной, пахнущей им. Резким движением задрала до самого подбородка.

Холодный воздух обжёг оголённый торс. Она вздрогнула, руки инстинктивно потянулись, чтобы прикрыться, но застыли в воздухе. Он не позволял. Он смотрел. При свете огня её кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной, с сеткой голубых вен на груди. Маленькие, едва наметившиеся груди с тёмными, сжавшимися от холода сосками. Рёбра, проступающие под тонкой кожей. И живот — всё ещё плоский, но не пустой. Напряжённый.

Он положил свою ладонь ей на живот. Всю, широкую, покрытую шрамами и мозолями. Его тепло проникло внутрь, глубже кожи. Он не давил. Просто держал. Чувствовал.

Внутри что-то шевельнулось. Не резко, как раньше, а лениво, волнообразно, будто переворачиваясь во сне. Настя издала короткий, сдавленный звук. Не от боли. От невыразимой странности. Это было чужое. И это было внутри неё.

«Моё крепчает», — сказал он, и в его голосе прозвучало глухое удовлетворение. Его большой палец начал двигаться, медленно, по кругу, над самой нижней частью её живота. Круговые, властные движения. Маркировка территории. «Чувствуешь?»

Она кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала. И его руку, и движение внутри. И ещё кое-что — тёплую, густую волну, растекающуюся от самого центра, оттуда, куда он сейчас смотрел. Её тело предавало её снова, отзываясь на этот примитивный, животный ритуал владения теплом и влагой.

«Ложись», — приказал он, убирая руку.

Она замерла, не понимая. Он не повторил. Просто смотрел. И тогда она, медленно, как в тумане, опустилась на колени перед ним, потом легла на спину на холодный, пыльный бетон. Шершавая ткань его штанов касалась её бока. Она лежала, глядя в потолок, усеянный паутиной и тенями, её руки вдоль тела, ладонями вверх, в жесте древней, безоговорочной капитуляции.

Он наклонился над ней, заслонив свет. Его руки упёрлись в пол по бокам от её головы. Он опустил голову, и его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, оказалось в сантиметрах от её. Его дыхание было горячим и тяжёлым.

«Всё, что в тебя входит — моё», — прошептал он, и это было уже не напоминание, а заклинание. Ритуал. Его губы, сухие и потрескавшиеся, коснулись её шеи, чуть ниже уха. Не поцелуй. Прикосновение хищника, нюхающего добычу. Она зажмурилась.

Его рот двигался вниз, по ключице, оставляя за собой след жжения. Его язык, шершавый, лизнул её сосок. Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Боль? Нет. Нечто острое, пронзительное, ударившее прямо в низ живота. Он взял сосок в рот, нежно, почти осторожно, обхватив его губами, и пососал. Слабо.

Внутри неё всё сжалось, потом распахнулось. Тёплая влага хлынула, смачивая её тонкие брюки, и она издала стон — высокий, детский, полный стыда и непонимания. Он отпустил сосок, посмотрел на её лицо. Её губы были приоткрыты, глаза широко распахнуты, в них стояли слёзы.

«Тело знает», — хрипло сказал он. Его рука скользнула между её ног, надавила ладонью. Через ткань она почувствовала жар и влажность. «Оно умнее твоего сознания.»

Он расстегнул её брюки — его брюки, — и стянул их вниз, вместе с рваным бельём. Холодный воздух ударил по самой интимной, обнажённой части её. Она попыталась сомкнуть ноги, но его колено грубо втиснулось между её бёдер, раздвинув их. Он смотрел. При свете костра он изучал её, эту новую, чуждую ему анатомию, с холодным, почти научным интересом.

Его пальцы, грубые и твёрдые, коснулись её. Сначала снаружи, провели по складкам, уже скользким от её предательского возбуждения. Она задержала дыхание. Всё её существо сжалось в тугой, дрожащий узел. Разум Виктора Громова кричал, метался, искал тактику, лазейку, выход. Но тело Насти было парализовано. Оно ждало.

Один палец вошёл в неё. Медленно. Он был толстым, и растяжение было непривычным, болезненным. Она вскрикнула. Он замер, давая ей привыкнуть. Его глаза не отрывались от её лица, ловя каждую гримасу.

«Тесно», — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. Он начал двигать пальцем. Вперёд-назад. Медленно. Глубоко. Звук был влажным, откровенным, и он наполнял тишину подвала, становился её смыслом.

Боль отступила, растворилась во что-то другое. В странное, нарастающее давление. В тепло, которое разливалось из точки его трения по всему тазу. Её дыхание стало прерывистым, губы сами собой приоткрылись. Она ненавидела это. Ненавидела слабость, эту потерю контроля. Но её бёдра, предательские, начали едва заметно приподниматься навстречу движению его руки.

Он это увидел. Усмехнулся уголком рта. Добавил второй палец.

Настя вскрикнула снова, теперь от переполнения. Он растягивал её, готовил, и её тело, вопреки всему, поддавалось, становилось пластичным, влажным, принимающим. Он двигал пальцами, находя внутри неё какой-то ритм, какую-то точку, от которой её зрение затуманивалось.

«Вот здесь», — прошипел он, нажимая сильнее, и внутри неё вспыхнула белая, ослепляющая искра. Её спина выгнулась, отрываясь от пола. Немой крик застрял в горле. Это было невыносимо. Это было всё.

Он вытащил пальцы, блестящие на свету. Поднёс их к её лицу. «Понюхай. Это твой закон теперь.»

Она, закатив глаза, в полуобморочном состоянии, вдохнула. Свой собственный запах, смешанный с ним. Мускусный, животный, примитивный. Закон.

Он встал на колени между её ног. Расстегнул свои штаны. Высвободил себя. Он был огромным. Тёмным, с толстыми прожилками, напряжённым до боли. Настя, увидев это, инстинктивно попыталась отползти. Но её спина уже упиралась в ящик. Пути не было.

Он наклонился над ней, взял себя в руку, провёл головкой по её размягчённым, дрожащим губам. Скользко. Горячо. «Моя», — повторил он, и это было последнее слово перед концом.

Он вошёл. Не сразу. Давил, пока сопротивление не ослабело, пока её тело, уже подготовленное, не приняло его. Медленно, неумолимо, заполняя её до предела, до самой матки, где уже копошилось его семя. Настя завыла — долгим, протяжным звуком, в котором было всё: и боль от растяжения, и ужас от вторжения, и чудовищное, позорное облегчение от того, что ожидание закончилось.

Он замер, полностью внутри. Его лицо было искажено гримасой концентрации. Потом он начал двигаться. Медленные, глубокие толчки, вымеренные, как шаги часового. Каждый толчок вгонял её в холодный пол. Каждый толчок отдавался эхом в её переполненном животе. Она лежала, раскинувшись, её руки бессильно скользили по бетону, цепляясь за пыль.

Его ритм ускорялся. Его дыхание стало хриплым, рвущимся. Он смотрел на место их соединения, на то, как её тело принимает его, с мрачным, одержимым вниманием. Одна из его рук схватила её за бедро, подняла её ногу выше, открывая её ещё больше, меняя угол. И он попал туда, прямо в ту самую точку.

Взрыв. Волна за волной, конвульсивно, смывая всё — и Виктора, и Настю, и стыд, и ненависть. Её тело затряслось в немом оргазме, молча, только внутренние спазмы, выжимающие из неё последние капли сопротивления. Он увидел это на её лице, в закатившихся глазах, и его собственный стон, низкий и торжествующий, вырвался из груди.

Он вогнал себя в неё в последний, яростный раз, и застыл, весь напрягшись. Она почувствовала, как внутри её, глубоко, пульсирует его тепло, выплёскивается новая порция жизни, вступая в войну с той, что уже была там. Наполняя её до краёв.

Он оставался внутри ещё долго, тяжело дыша, его пот капал на её грудь. Потом медленно, с мокрым звуком, вытащил себя. Рухнул рядом с ней на пол, спиной к бочке.

Настя лежала, не двигаясь. Жидкость, тёплая и липкая, вытекала из неё на холодный бетон. Внутри всё горело. Всё было перепахано. Её живот казался теперь полным, тяжёлым, живым. Браслет на запястье тихо пискнул, но она не смотрела. Она знала, что он покажет. Доминирование подтверждено. Процент его отцовства вырос.

Он повернулся на бок, спиной к ней. «Спи», — бросил он хрипло. И через мгновение его дыхание стало ровным и тяжёлым.

Она не могла спать. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри неё, в тепле и темноте, две чужие жизни, две линии кода, две армии, вели свою тихую, биологическую войну. А её тело, её хрупкий рассвет, было полем боя. И единственным законом на этом поле был запах спящего рядом хищника — смесь пота, дыма, крови и семени. Её безопасность. Её тюрьма. Её новый, единственный мир.

Он пошевелился во сне. Его рука, тяжёлая и бесцельная в бессознательном состоянии, нащупала её бок, скользнула под рваный подол рубахи, обхватила её тонкую талию и притянула к себе. Настя застыла, превратившись в столб льда. Его грубая, шершавая ладонь лежала на её голой коже, большой палец упирался чуть ниже ребер. Его дыхание, тёплое и ровное, теперь обжигало её затылок. Он издал нечленораздельный, довольный звук и прижал её ещё сильнее, уткнувшись лицом в её волосы.

Она не дышала. Её разум, острый и аналитический даже в этом истощении, немедленно начал оценивать угрозу. Расстояние до его горла. Угол, под которым лежала его рука. Возможность резкого движения локтем в солнечное сплетение. Но её тело, её предательское тело, уже реагировало по-другому. Холод, пробиравший до костей от голого бетона, отступил под теплом его груди, прижатой к её спине. Мускулы живота, сведённые в тугой, болезненный узел после насилия, неохотно, по миллиметру, начали расслабляться. Это было физиологично. Глупо. Смертельно опасно.

«Ты же полковник, чёрт возьми», — прошипел она мысленно, сжимая челюсти. — «Он враг. Он только что тебя изнасиловал. Убей его. Сейчас.»

Её рука, лежавшая между её телом и его, медленно поползла вниз, к голенищу его сапога, где торчала рукоять ножа. Пальцы дрожали. Она смотрела в темноту, на блики от почти догоревшего костра на бочке, и видела не подвал, а кабинет в штабе. Карты. Отчёт о потерях. Лицо этого человека было бы просто ещё одной меткой на карте. Целью.

Её пальцы коснулись холодной металлической заклёпки на ножнах. И в этот момент он вздохнул глубже, и его рука на её животе непроизвольно сжалась, прижимая её. Не больно. Собственнически. И из глубины, из самого низа её живота, куда он её заполнил, поднялась волна. Не боли. Не отвращения. Тёплая, густая, стыдная волна воспоминания о том, как это тело откликалось на его. Об оргазме, который вырвался у неё вопреки всему.

Рука Насти замерла. Сила, необходимая, чтобы вытащить нож, внезапно показалась неподъёмной. Не физически. Морально. Что-то внутри, глубоко и примитивно, цеплялось за это тепло, за эту тяжесть сзади, за этот запах. Это был запах силы. Запах того, кто выжил. И в этом проклятом мире, где за каждым углом подстерегали существа, желающие её оплодотворить и разорвать, сила была единственной валютой.

«Выжить любой ценой», — эхом отозвалась в голове её собственная, недавняя мысль. Ценой покорности. Ценой тела.

Она отпустила ножны. Рука бессильно упала на бетон. Она лежала, прижатая к нему, и слушала, как бьётся его сердце у неё за спиной. Медленно, мощно. Ритм хищника в состоянии покоя. Ритм хозяина, уверенного в своей безопасности и своей добыче.

Её собственное тело начало меняться под этой мыслью. Напряжение, готовое к взрыву, стало медленно перетекать в нечто иное. В наблюдение. В холодный, отстранённый анализ ситуации, как на поле боя, когда твоя позиция захвачена, и нужно выжидать. Виктор Громов начал отступать, уступая место чему-то новому. Чему-то, что было не девочкой Настей и не старым солдатом. Чему-то гибридному, выкованному в горниле насилия и инстинкта.

Она сосредоточилась на ощущениях. На животе. Там, под ладонью спящего мужчины, шла война. Не метафорическая. Биологическая. Она могла это чувствовать — лёгкое, едва уловимое движение, похожее на спазм, но глубже. Два чужих присутствия. Одно — от насекомого, чёткое, пульсирующее множественными точками. Другое — от него, разлитое тепло, агрессивное и доминирующее. Браслет на её запястье, прижатый между их телами, был нем, но она знала, что он показывает. Процент его отцовства рос. Его семя вытесняло, убивало инопланетную кладку внутри неё.

И это было... правильно. С точки зрения выживания вида. С точки зрения этого нового, жестокого мира. Сильный самец отметил её, заполнил, и его генетический материал боролся за право на продолжение. Её тело, как совершенный биологический механизм, признало его сильнейшим. И отреагировало соответственно. Смазкой. Сокращениями. Оргазмом.

Мысль была настолько чудовищной, настолько оторванной от всего, во что она верила шестьдесят шесть лет, что у неё перехватило дыхание. Она чуть не закашлялась. Его рука тут же сжалась сильнее, предупреждающе, даже во сне. Она замерла.

«Тихо», — прошептал он сквозь сон, губы шевельнулись у неё в волосах.

Она закрыла глаза. Внутри неё что-то окончательно сломалось и перестроилось. Не с покорностью жертвы. С холодной ясностью солдата, принимающего новые правила игры. Этот подвал — её убежище. Этот мужчина — её хозяин и, на данный момент, единственный источник защиты. Её тело — оружие и ресурс. И поле боя.

Утром всё будет по-другому. Утром она будет думать. Планировать. Искать слабые места. Но сейчас, в этой тишине, разорванной только его храпом и потрескиванием углей, был только этот закон. Тепло его тела. Тяжесть его руки. Война в её утробе. И запах. Всегда этот запах.

Она осторожно, миллиметр за миллиметром, повернула голову, уткнувшись лицом в свою согнутую руку. И незаметно, стыдясь даже самой себя, сделала маленький, предательский вдох. Рубаха на его груди пахла дымом, старым потом, железом и чем-то ещё, сугубо мужским, животным. Запах доминирования. Запах безопасности. Её желудок сжался, но между ног, в разорённой, заполненной им плоти, ответила слабая, тёплая пульсация. Тело знало. Оно уже приняло закон.

Сон накрыл её внезапно, как обвал. Не забытьё, а глухое, беспробудное падение в тёмные воды, где не было ни Виктора, ни Насти, только усталость и тяжёлая, живая полнота внизу живота.

Её разбудил свет. Не тусклый отблеск огня, а резкий, белый луч, пробивавшийся через щель в где-то наверху заваленной двери. Пылинки танцевали в нём, как микроскопические миры. Она лежала на спине. Он уже не обнимал её. Сидел у бочки, раздувая новый огонь, его спина, покрытая старыми шрамами и татуировками, была к ней.

Настя не двигалась. Сначала провела инвентаризацию. Боль. Всё болело, но по-разному. Мышцы — ноющей усталостью. Между ног — горячим, растянутым пожаром. Живот — странной, глубокой тяжестью, как будто её набили горячим свинцом. Она скосила глаза на браслет. Голограмма мерцала тускло. «Статус: Беременность. Множественная. Ускоренная. Доминирующий образец: человеческий, мужской. Подавление инородных эмбрионов: 67%». Цифры изменились за ночь.

«Вставай», — бросил он, не оборачиваясь. Голос был хриплым от сна, но уже недвусмысленным. — «Воды принеси. Два ведра.»

Это был приказ. Не предложение. Не просьба. Констатация факта её дальнейшего существования. Она медленно поднялась, и мир поплыл. Голова закружилась. Она уперлась ладонями в холодный пол, давя на рвотный рефлекс. Тело было слабым, истощённым. Она была голодна.

«Есть будешь после работы», — сказал он, словно прочитав её мысли. Он повернулся, в руке у него был кусок чего-то тёмного, похожего на вяленое мясо. Тот самый, от незнакомца. Он отломил небольшой кусок и бросил его к её ногам. — «Это за вчера. За то, что не сдохла у ручья.»

Она посмотрела на мясо, потом на него. Его лицо было невозмутимо. Ни одобрения, ни презрения. Просто оценка ресурса. Она наклонилась, подняла мясо. Пахло дымом и солью. Сунула в рот. Жевать было больно — губы потрескались, во рту пересохло. Но когда первый сок попал в желудок, всё её существо содрогнулось от животной, всепоглощающей благодарности. Она сглотнула, едва прожёвав.

«Вёдра там», — кивнул он на тень в углу.

Она встала, её ноги дрожали. Подошла к вёдрам — ржавым, с прогнившими верёвками вместо ручек. Подняла их. Вес заставил её мышцы кричать. Она повернулась к выходу, к узкой, ведущей наверх лестнице, заваленной хламом.

«Настя», — позвал он.

Она замерла. Впервые он назвал её по имени. Не «девка», не «ты». Она обернулась.

Он смотрел на неё через плечо, его глаза в свете огня были похожи на угли. «Если увидишь того, кто дал мясо — беги сюда. Не разговаривай. Он не друг.»

Она кивнула. Это была информация. Тактическая сводка. Она её приняла.

«И если что другое захочет тебя трахнуть», — он повернулся к огню полностью, его голос стал низким, окончательным, — «убивай. Или зови. Но если позовёшь — значит, сама не справилась. Значит, слабая. Слабым тут места нет.»

Он не сказал, что будет, если она окажется слабой. Не надо было. Она поняла. Либо она станет полезной, либо станет... кем-то другим. Кем-то, кого он не стал бы защищать.

Она снова кивнула, резко, по-военному, и полезла по лестнице, цепляясь ведрами за стены. Холодный утренний воздух пустоши ударил в лицо, когда она вылезла из люка. Серое небо, пепельная земля. И тишина, звенящая и полная скрытых угроз. Она стояла, держа вёдра, и её тело, её новое, хрупкое тело, вдруг ощутило себя по-другому. Не просто сосудом для боли и чужого семени. Инструментом. Собственностью, которой поручена задача. И в этой чёткости, в этой ужасной ясности, было больше силы, чем во всей её ярости вчерашнего дня.

Она пошла к ручью, спиной прямо, шаг отмеренный, как когда-то на плацу. Внутри, в тёплой темноте, две жизни вели свою войну. А она несла вёдра. Выживала. Любой ценой.