Кабинет тонул в сумерках, которые не мог разогнать даже свет настольной лампы. Воздух здесь был странным — тяжелым, с едва уловимым привкусом морской соли и старой, гнилой бумаги, хотя мы находились в самом сердце Киева, на Владимирской.

Я смотрел в глубокие, неестественно голубые глаза этой блондинки. «Даже симпатичная», — проскользнула подлая, липкая мысль, совершенно неуместная для человека, пришедшего просить о смерти. Грудь уверенного второго, скорее да же наверное третьего размера — под строгой блузкой не разберешь, но ножки, перекинутые одна на другую, были длинными, ровными и пугающе неподвижными. Она не шевелилась, словно восковая фигура, пока тишину не прервало сухое покашливание.

— Да... Да, — я встрепенулся, осознав, что слишком долго изучаю её лодыжки. — Конечно. Меня зовут Станислав, можно Стас. Собственно, начнем...

Я сцепил пальцы в замок.

— Мне сорок шесть. Семья есть: жена и дочка одиннадцати лет. Есть работа — со стороны даже вполне приличная. Работаю экологом по богом забытым окраинам страны в международной компании. Знаете, если все вокруг мечтают о поездках за границу, телках или деньгах... я просто хочу умереть. Казалось бы, что сложного?

Я криво усмехнулся, глядя, как она делает пометку в блокноте. Перо скрипело по бумаге, и этот звук напомнил мне скрежет когтей по металлу.

— Обязательства мешают. У ребенка частная школа, жена — классическая домохозяйка, машина в кредите. Купили квартиру, но там голые стены, нужен ремонт, а пока живем в съемной, зато в центре... Так что есть определенные долги. Вы понимаете? Я не могу просто выйти в окно — страховка не покроет самоубийство, а долги перейдут на них.

Блондинка подняла голову. Если думаете что мне нужна жалость то мимо... нет однозначно. Как я думаю главная проблема сексуальная неудовлетворенность жизнью... бывает такой диагноз доктор? она медленно отложила ручку. Звук удара пластика о дерево в пустом кабинете прозвучал неожиданно гулко, поставив жирную точку в моей исповеди. Она не спешила отвечать. Вместо этого она откинулась на спинку массивного кожаного кресла и внимательно посмотрела на меня — не как врач на пациента, а как оценщик на антикварную вещь, у которой под слоем пыли может обнаружиться подлинное клеймо мастера.

— Умереть, значит? — она произнесла это тихо, почти нежно. — Знаете, Станислав, в Киеве сейчас каждый второй хочет либо умереть, либо уехать, либо разбогатеть так, чтобы за него умер кто-то другой. Владимирская — улица старая, она видела и не такие драмы. Но ваш случай… он какой-то «чистый». Без лишнего пафоса.

Она встала. Её движения были текучими и неестественно плавными для обычного человека. Она подошла к окну, за которым вечерний город уже начал зажигать свои огни. Я невольно засмотрелся на её силуэт. Блузка из тяжелого шелка при каждом движении подчеркивала изгиб спины, а разрез на юбке приоткрывал ровную линию бедра.

— Вы говорите об обязательствах, — продолжала она, не оборачиваясь. — Кредиты, школа, ремонт… Это ведь просто социальный шум, Стас. Пена. Вы эколог, вы знаете, как ведет себя система перед коллапсом. Она начинает потреблять саму себя.

Она медленно повернулась, и я заметил, что её верхняя пуговица на блузке будто сама собой расстегнулась. Или мне просто хотелось в это верить? Она подошла к моему креслу и присела на край стола, совсем рядом со мной. Запах её парфюма — смесь белых цветов и холодного металла — ударил в голову сильнее любого алкоголя.

— А что, если я скажу вам, что есть способ обнулить все счетчики? Не выходя в окно. Сохранив тело, работу и даже эту вашу… — она сделала паузу, слегка наклонившись вперед, так что край её блузки опасно натянулся, — …прекрасную семью.

Её пальцы начали медленно играть с обложкой блокнота, поглаживая кожу. Это движение было почти гипнотическим. Я чувствовал, как мой прагматичный мозг, привыкший к таблицам и пробам почвы, начинает буксовать.

— Вы намекаете на криминал? — я попытался вернуть диалог в русло логики, хотя мой взгляд то и дело соскальзывал на её колени. — Подделка страховки? Оффшоры?

Марина тихо рассмеялась. Этот смех не был добрым. В нем слышался шелест сухой листвы в заброшенном саду.

— Стас, я выгляжу как человек, которого интересуют налоги? Я говорю о вещах более фундаментальных. О ресурсе, который вы тратите впустую, пытаясь соответствовать образу «хорошего отца» и «перспективного сотрудника».

Она положила свою ладонь на мою руку, лежащую на подлокотнике. Её кожа была прохладной, но от этого прикосновения по моему телу прошел разряд, от которого перехватило дыхание. Она чуть подалась вперед, и её голос упал до интимного шепота:

— Расскажите мне, Станислав… что вы думаете о возможности… продать душу? Только не морщитесь. Забудьте про сказки и средневековый фольклор. Давайте поговорим как прагматики о ликвидности того, что вы все равно решили выбросить на помойку.

Я замер. В голове пронеслась мысль о том, что я, должно быть, сильно ударился головой по дороге сюда. Или у этой блондинки специфическое чувство юмора.

— Душу? — я выдавил из себя кривую усмешку. — Серьезно? И какой сейчас курс к гривне? Или вы принимаете в биткоинах? Доктор, я думал, мы здесь занимаемся психотерапией, а не косплеем Гете.

Я ждал, что она подхватит шутку, но Марина оставалась серьезной. Она медленно убрала руку и снова начала мерить кабинет шагами, её каблуки выбивали четкий, почти военный ритм.

— Сарказм — это защитная реакция интеллекта, который боится заглянуть за грань привычного, — холодно произнесла она. — Вы хотите фактов? Хорошо. Посмотрите на этот город. Вы думаете, все эти люди, которые за одну ночь из никого превращаются в титанов, делают это благодаря таланту? Или везению?

Она остановилась у книжного шкафа и достала тонкую кожаную папку.

— 2012 год. Один крупный чиновник из Министерства экологии. Ваш бывший куратор, кстати. Помните, как он внезапно пошел в гору? Купил дом в Конча-Заспе, перевез семью в Швейцарию? Он сидел в этом самом кресле и скулил точно так же, как вы. У него был долг перед банком и страх перед будущим. Мы заключили сделку.

Она открыла папку и вытащила пожелтевший лист.

— Он отдал то, что считал «абстракцией». И что в итоге? Он жив, здоров, успешен. Правда, он больше не чувствует любви к своей жене, и смех дочери кажется ему просто набором звуковых частот, но… разве не этого вы хотите? Избавиться от боли? От обязательств, которые жгут изнутри?

— Это бред, — я мотнул игрой. — Душа — это метафора. Психика, сознание, набор нейронных связей. Как можно продать то, чего не существует на физическом плане?

Марина подошла ко мне вплотную. Она положила руки мне на плечи, и я почувствовал, как её грудь коснулась моих коленей. Это было одновременно и приглашение, и допрос.

— Электричество тоже нельзя потрогать, Стас, пока оно не убьет тебя в розетке. Душа — это ваша связь с «облаком» смыслов. Это та часть вас, которая делает жизнь невыносимой из-за совести и рефлексии. Я просто предлагаю ампутацию. Вы станете идеальной, высокопроизводительной машиной. Без страха, без депрессии, без желания выйти в окно.

Она медленно провела кончиком языка по своей верхней губе, глядя мне прямо в глаза.

— У меня в картотеке люди, чьи имена вы боитесь произносить вслух. Депутаты, застройщики, даже пара иерархов. Все они — мои клиенты. Они променяли «внутренний свет» на внешнее величие. И никто из них не пожалел.

Её рука скользнула с моего плеча на грудь, в область сердца.

— Так что скажете, Станислав? Продолжим быть «духовным» банкротом или оформим сделку, которая сделает вас богом в этом сером мире?

Мой взгляд упал на мою левую руку, браслет, вернее да же уже и не браслет давно, а просто сплетенные выцветшие нитки, которые пости всегда я прятал под ремешком часов, плетенка которую откровенно ненавидела моя супруга и просила снять, что бы не позориться и выбросить…напоминание о обещании или скорее о том что нет ничего более ценного у человека чем его слово… Ручной тормоз сработал… СТОП. Я резко перехватил её запястье, когда её рука уже почти лишила меня последних капель самообладания. Тяжело дыша, я отодвинул её от себя — не грубо, но с той решительностью, на которую способен только человек, почуявший край бездны. В висках стучала кровь, а в голове все еще стоял гул от её слов, но прагматик внутри меня — тот самый сухой ученый хоть и в далеком прошлом, привыкший доверять только цифрам и фактам, — вдруг подал голос.

— Стоп, — выдохнул я, глядя ей в глаза, которые сейчас казались слишком яркими для этого полумрака. — Хватит. Вы отличная докторица, Марина. Искушение, мистика, этот… «чертовский» антураж. Это что, какой-то новый вид терапии для среднего класса? Секс-провокация, чтобы пациент почувствовал вкус к жизни через адреналин на максималках?

Я поднялся со стула, поправляя рубашку. Руки предательски дрожали.

— Если вы думали, что я сейчас упаду перед вами на колени и подпишу кровью договор, лишь бы залезть вам под юбку… то вы ошиблись. Я пришел к врачу, а не в бордель с эзотерическим уклоном. Прощайте. Я уверенно зашагал проч...

Я вышел на улицу, закинул свой рюкзак за спину, одной рукой нащупал телефон в кармане, второй рукой начал достать айкос.

Но было прикольно, согласился я сам с собой…Интересная мадам, очень да же…

Я уверенно зашагал прочь, и звук моих шагов по паркету казался мне единственным здравым звуком в этом царстве абсурда.

Выйдя на улицу, я жадно глотнул сырой киевский воздух. Владимирская жила своей обычной вечерней жизнью: мимо проносились машины, пахло выхлопными газами и дорогим парфюмом прохожих. Я закинул рюкзак за спину, одной рукой нащупал телефон, а второй начал выуживать из кармана айкос. Пальцы все еще подрагивали, но ритм города постепенно возвращал мне чувство реальности.

«Но было прикольно», — согласился я сам с собой, пуская первую струю пара. — «Интересная мадам, очень даже… Прямо готовый сценарий для какого-нибудь артхаусного триллера. Психолог-соблазнительница, торгующая метафизикой. Надо же было так вляпаться».

Я уже почти убедил себя, что это был просто странный эпизод, который я буду со смехом вспоминать через неделю, как вдруг из темноты ближайшего переулка вывалилась шумная компания.

— Стас? Стасик, мать твою, ты ли это?!

Я вздрогнул. Навстречу мне, широко раскинув руки, шел Серега — мой бывший коллега по министерству, с которым мы не виделись года два. За ним семенил Виталик, вечно потеющий юрист с бегающими глазками. Оба были уже «навеселе», судя по характерному блеску в глазах и развязанным галстукам.

— Здорово, экология! — Серега хлопнул меня по плечу так, что я едва не выронил айкос. — Какими судьбами в этом квартале? Тут же либо суды, либо СБУ, либо… — он сально подмигнул, — очень дорогие девочки. Ты в какую категорию метишь?

— Да так, по делам зашел, — буркнул я, пытаясь изобразить вежливую улыбку.

— Бросай дела! — вклинился Виталик, обдавая меня густым запахом виски. — Мы тут в бар на Рейтарской намылились. Там сегодня вечер «свободных отношений». Напьемся как сволочи, снимем пару нимф с кризисом среднего возраста и будем лечить их души до утра. Погнали с нами! Жена не стенка, подвинется.

— Нет, мужики, спасибо. У меня завтра инспекция, надо выспаться, — я начал пятиться к своей машине, припаркованной неподалеку.

— Ой, да ладно тебе! — Серега хохотнул, и в этом смехе мне вдруг послышалось что-то неприятное, какой-то сухой хруст. — Один раз живем, Стас. А может, и не один, если правильно договориться, а?

Он подмиг нул мне так странно, что у меня внутри все похолодело. Я быстро попрощался, запрыгнул в машину и захлопнул дверь, отсекая их пьяный гомон.

Я завел мотор, включил фары и уже потянулся к ремню безопасности, как вдруг рука замерла в воздухе. Я посмотрел в зеркало заднего вида и понял, что именно «не сходится».

Я чуть не подавился дымом, когда до меня дошло. Тень от столба была — жирная, четкая, уходящая в сторону тротуара. А от Сереги и Виталика — ничего. Только голый асфальт, залитый неестественно ярким светом.

«Да что за хрень... Начинать спать надо по ночам, Стас, а то уже глюки пошли», — пробормотал я, судорожно втыкая передачу. — «Астигматизм, плохая оптика фонарей, переутомление... Просто физика. Угол преломления, мать его...»

Сознание услужливо подсовывало рациональные ответы, как дешевый адвокат, пытающийся отмазать проигранное дело. Я рванул с места, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Киев проносился мимо смазанными полосами света. Владимирская, бульвар Шевченко, Бессарабка... Город казался обычным, но в его обычности появилась какая-то фальшь, словно я ехал по съемочной площадке, где декорации забыли докрасить с обратной стороны.

Я ехал в сторону нашей съемной квартиры в центре. Красный свет на перекрестке заставил меня затормозить. Рядом, на пешеходном переходе, стояла молодая пара. Смеялись, парень что-то шептал девушке на ухо, прижимая её к себе. Обычная идиллия.

Я невольно посмотрел на их тени под светом светофора. Тени были на месте.

«Ну вот, — выдохнул я, чувствуя, как узел в груди начинает развязываться. — Просто у Сереги фонарь как-то не так светил. Всё нормально, Стас. Ты просто перегорел на работе».

Но тут девушка обернулась. Она посмотрела прямо на мою машину, прямо мне в глаза. И её лицо... оно вдруг «поплыло». Не так, как в фильмах ужасов с дешевыми спецэффектами. Это было похоже на то, как представитель Гринписа смотрит на нефтяное пятно на чистой воде. Её кожа стала полупрозрачной, и я увидел под ней не вены и мышцы, а густую, черную, переливающуюся жижу.

Она улыбнулась мне — и из её рта выплеснулась струйка этой черной, радужной нефти. Парень, не замечая ничего, продолжал её обнимать, но его руки уже по локоть погрузились в её тело, словно в болото.

Я зажмурился. Раз, два, три... Открыл глаза.

Обычная пара. Обычный зеленый свет. Машины сзади начали нетерпеливо сигналить.

— Твою мать... — я нажал на газ так, что шины взвизгнули.

Я припарковался во дворе дома, стараясь не смотреть по сторонам. Закурив айкос, я начал вслух проговаривать всё, что случилось, пытаясь упаковать этот сюрреалистичный вечер в аккуратные коробки логики.

— Так, Стас, спокойно, — выдохнул я вместе с паром. — С начала: докторша. Ну, с ней просто. Может, чокнутая нимфоманка, а может, нимфоманка чокнутая — тут несложно. Бывают у людей странные ролевые игры, заигралась в «повелительницу душ». Бывает. Ребята без тени? Хорошо, примем за факт, что я не высыпаюсь и от монитора севшим глазам нужны очки посильнее имеющихся. Оптика, угол света, галлюцинации на фоне стресса.

Я затянулся ещё раз, чувствуя, как пульс замедляется.

— Дальше... молодая пара. Тут сложнее, но наверняка тоже всё можно просто объяснить. Вечерний свет, проблемы со зрением, моё воображение, подстегнутое этой сумасшедшей блондинкой...

Я даже похвалил себя за то, как складно всё разложил. Мистика — это для книжек и кино, в жизни всё всегда прозаичнее и грязнее. Посмотрев на себя в зеркало заднего вида, я тихо произнес: — А вот с депресняком надо что-то делать, а то может плохо закончиться это всё...

Выдохнув, я вышел из машины и направился к подъезду. Моя «съемная крепость» в центре Киева ждала меня с её привычными запахами и безопасной скукой.

Дома было тепло. Пахло ужином и чем-то цветочным. Жена, Лена, вышла в прихожую, вытирая руки о полотенце. На её лице была странная, возбужденная улыбка.

— О, Стас, ты наконец-то! А у нас гости, — она подошла и поцеловала меня в щеку. — Представляешь, какой тесный мир!

Я замер, вешая куртку. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. — Кто пришел? Странное время для гостей, да и кто это может быть?

— Проходи на кухню, увидишь!

Я прошел по коридору. На моей маленькой уютной кухне, за столом, на котором стояла тарелка с печеньем, сидела она. Марина. Та же блондинка, те же голубые глаза, только вместо строгого офисного стиля на ней был легкий кашемировый свитер, делавший её образ почти домашним.

— Добрый вечер, Станислав, — она улыбнулась, и в её взгляде не было ни капли той прежней агрессии.

Я застыл в дверном проеме, чувствуя, как ледяная салфетка из моего рационализма начинает сползать.

— Стас, представляешь, Марина — моя старая знакомая! — щебетала Лена, разливая чай. — Мы пересекались пару раз уже в Киеве после переезда. Она сегодня была просто в шоке, когда увидела тебя у себя на приеме. Говорит: «Смотрю — фамилия знакомая, лицо на фото в профиле Лены видела, неужели он?»

Марина мягко рассмеялась, отпивая чай из моей любимой кружки.

— Да, Леночка, мир действительно крошечный. Мы ведь с тобой в последний раз, когда общались, как раз обсуждали вопрос супружеской верности в наше время. Помнишь? Я тогда еще говорила, что настоящих мужчин, верных своим принципам, почти не осталось.

Она перевела взгляд на меня, и в глубине её зрачков я снова увидел тот самый холодный блеск, который не объяснишь плохим зрением.

— И я признаюсь, Станислав... я не удержалась, — Марина чуть склонила голову. — Решила устроить вам небольшую проверку. Знаю, это было крайне непрофессионально и, возможно, жестоко. Я хвастала Лене, что вы — человек словно из стали. Совершенно непробиваемый. Настоящий кремень.

Лена обняла меня за талию, гордо прижавшись к плечу. — Она мне всё рассказала, Стас! Как она пыталась тебя спровоцировать, разыграла эту нелепую сцену с «продажей души» и соблазнением... Марина говорит, ты даже не дрогнул. Господи, я так тобой горжусь! Ну или собой, – сказала она и засмеялась.

— Я приехала извиниться перед вами обоими, — Марина поставила кружку. — За ту ситуацию в кабинете. Мне очень неловко, Станислав. Я перешла границы врачебной этики ради этого... эксперимента. Поэтому я приглашаю вас завтра на повторный сеанс. Бесплатно, разумеется. Мы проведем нормальную, качественную терапию, без этих глупых тестов.

Я стоял и слушал это идеальное, логичное объяснение. Всё сходилось. Женские секреты, дурацкая проверка на верность, совпадение. Моя депрессия получила рациональный ответ. Но...

Я посмотрел на стол. Под яркой кухонной люстрой всё отбрасывало тени. От кружки, от сахарницы, от Лены. А там, где сидела Марина, тень на стене была... смазанной. Она не была четкой, она словно дрожала, как марево над раскаленным асфальтом солончака.

— Так что, придете завтра, Станислав? — мягко спросила она. — Нам нужно закончить наш диалог о... свете и тьме.

Марина ушла ровно в десять. Её прощание было безупречным: легкое рукопожатие, едва уловимый кивок мне и теплые слова Лене о том, как ей повезло с мужем. Когда дверь за ней закрылась, в квартире повисла тишина, которую можно было резать ножом. Лена так и сидела с сияющими глазами, словно мы только что выиграли в лотерею, а не принимали у себя женщину, которая пару часов назад предлагала мне продать душу.

— Стас, ну ты даешь! — Лена обняла меня со спины, когда я стоял у окна, глядя, как тонкий силуэт Марины пересекает двор и исчезает в черном провале арки. — «Человек из стали». Она так и сказала. Я знала, что ты у меня особенный, но чтобы так…

Я молчал. Внутри меня всё вибрировало. Рациональная часть мозга радостно впитывала объяснение Марины: «Проверка на верность», «эксперимент», «старая знакомая». Это было удобно. Это было безопасно. Но кожа на шее всё еще помнила холод её дыхания, а в носу стоял запах морской соли, который никак не вязался с ароматом жареной рыбы и чая с бергамотом.

В спальне было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на потолке длинные, ломаные тени. Лена была необычайно ласковой. Её гордость за мою «непоколебимость» превратилась в тихую, жадную страсть. Она хотела меня так, как не хотела последние несколько лет.

Я прижал её к себе, стремясь почувствовать тепло её тела, её нормальность. Мне нужно было это соитие как доказательство того, что я всё еще здесь, в Киеве, на своей кровати, а не в каком-то метафизическом лимбе.

Наш секс начался резко. Я сорвал с неё ночную рубашку с какой-то яростью, которая напугала бы её, если бы она сама не была так заведена. Я входил в неё глубоко, почти грубо, пытаясь через физическую близость вытеснить из памяти образ Марины на краю стола. Лена стонала, её пальцы впивались в мои плечи, и этот звук был живым, настоящим.

Но чем сильнее мы двигались, тем страннее становились мои ощущения. Я закрывал глаза и видел не лицо жены, а бесконечную белизну солончаков. Кожа Лены казалась мне слишком горячей, почти обжигающей, а её пот на моих губах имел привкус той самой «черной нефти».

Я не просто занимался любовью с женой — я пытался «наесться» её жизнью. Я жадно целовал её шею, её грудь, впитывая её стоны, словно они могли заполнить ту пустоту, которую Марина проделала в моей груди. Лена выгибалась под моим весом, её дыхание становилось прерывистым, и в этом ритме я начал терять границы собственного «Я».

Когда напряжение достигло предела, реальность окончательно дала трещину. В момент, когда Лена закричала, содрогаясь в моих объятиях, мир вокруг нас перестал существовать.

Для меня это не было вспышкой удовольствия. Это был обвал. Словно под нашей кроватью разверзлась бездна, и я рухнул в неё вместе с Леной. Мой оргазм был похож на электрический разряд, который прошел не через тело, а через саму суть. Я чувствовал, как из меня выплескивается не только семя, но и остатки того серого, липкого страха, который я называл депрессией.

Это был мощный, сокрушительный выброс. На секунду я увидел нас со стороны: два сплетенных тела в темноте, а над нами — огромная, невидимая воронка, в которую уходила вся наша энергия. В этот момент я был готов умереть, по-настоящему, лишь бы этот миг длился вечно.

Мы лежали в тишине, мокрые и опустошенные. Лена уснула почти мгновенно, уткнувшись мне в плечо. Её дыхание было ровным, а я лежал с открытыми глазами. Тень на стене от шкафа была четкой. Но когда я поднял руку, чтобы коснуться лица, я увидел, что моя собственная рука не отбрасывает тени на подушку.

«Завтра, — подумал я. — Завтра я закончу это».

Утро встретило меня серым киевским небом и мелким, противным дождем. Лена была на седьмом небе от счастья, приготовила завтрак и всё порывалась обсудить «какая Марина всё-таки интересная женщина». Я кивал, пил кофе, который казался мне безвкусным, и собирал вещи.

Я приехал к офису на Владимирской на полчаса раньше. Город казался серым и плоским. Люди-тени спешили по своим делам, и я ловил себя на мысли, что вижу их «нити» — у кого-то они были яркими, у кого-то почти оборванными.

Я поднялся на нужный этаж. Дверь кабинета была приоткрыта, словно приглашая в ловушку, из которой я уже не хотел сбегать. Марина сидела в своем кресле, точно в такой же позе, как вчера. Темно-синий костюм, идеальная укладка, холодный свет из окна.

— Вы пунктуальны, Станислав, — сказала она, не поднимая головы. — Как прошла ночь? Надеюсь, вы убедились, что «сталь» иногда требует закалки в очень горячей среде?

Она подняла глаза. В них не было вчерашней «подруги жены». Губы украсила хищная, острая улыбка, лишенная профессиональной этики.

— Ну что, супруга порадовала вас сексом? — вкрадчиво спросила она, и в этом вопросе не было сочувствия, только холодный расчет. — Между прочим, за мою восемнадцатилетнюю практику меня так никто еще не обламывал, Станислав. Вы вчера ушли так эффектно, что я почти поверила в вашу святость. Но ваши глаза… они говорят об обратном.

Она медленно встала и начала обходить стол. Звук её каблуков по паркету напоминал тиканье часового механизма бомбы.

— Вы ведь всю ночь думали не о Лене, — продолжала она, останавливаясь в шаге от меня. — Вы входили в неё, но представляли этот кабинет. Вы чувствовали её тепло, но жаждали моего холода. Это ведь так? Мужчины вашего типа не ищут покоя, они ищут того, кто разрушит их до основания, чтобы потом собрать заново, но уже по другим чертежам.

Её рука, тонкая и изящная, легла на мой галстук. Она начала медленно наматывать шелковую ткань на пальцы, сокращая расстояние между нами так, что я чувствовал жар, исходящий от её тела под плотной тканью костюма.

— У меня следующий прием через три часа, Стас, — прошептала она мне в самые губы. — Три часа абсолютной тишины и запертых дверей. Вы ведь понимаете, что я не буду с вами «нежной»? Вчера вы сопротивлялись, и это пробудило во мне… аппетит. Я хочу видеть, как ваша хваленая сталь плавится и течет. Я хочу слышать, как ваш прагматизм разбивается о крик.

Она чуть сильнее потянула за галстук, заставляя меня наклониться.

— Вы вчера говорили о долгах, — её голос стал гортанным, вибрирующим где-то у меня в груди. — Так вот, сегодня вы будете платить по счетам. Не деньгами. Собой. Я хочу, чтобы вы брали меня так, будто за дверью — конец света, и эти три часа — всё, что осталось от истории человечества. Никакой софистики, Станислав. Только плоть, трение и осознание того, что вы больше никогда не будете прежним.

Марина медленно расстегнула верхнюю пуговицу своего жакета, и я увидел, как под ним пульсирует жилка на её шее.

— Вы готовы к настоящему приему? — её глаза сверкнули темным, первобытным торжеством. — Или вы снова предпочтете сбежать к своей «нормальной» жизни, где тени на месте, а сердце бьется только для того, чтобы качать кровь для банковских процентов?

Я почувствовал, как стены кабинета сужаются, отсекая всё лишнее. Остался только этот запах озона, тепло её кожи и нарастающий гул в ушах. Я схватил её за талию, чувствуя под ладонями тугую силу её тела.

— Закройте дверь, Марина, — прохрипел я, глядя в бездну её зрачков.

Она лишь улыбнулась, и в этой улыбке я прочитал приговор всему, что раньше считал важным.

— Она уже закрыта, Стас. Давно.

Она не стала ждать. Марина сорвала с меня пиджак с неожиданной для женщины силой, отбрасывая его в угол, словно ненужную шелуху. Её движения были жадными, лишенными стыда. Когда её губы впились в мои, я почувствовал вкус металла и шторма. Это не был поцелуй любви — это было клеймение.

Мы рухнули на её широкий кожаный диван. Темно-синий жакет полетел на пол, обнажая её плечи, белые и гладкие, как полированная кость. Марина оседлала мои бедра, и её пальцы впились в мои плечи, требуя, приказывая.

— Давай, Стас… — шептала она, расстегивая мою рубашку так, что пуговицы разлетались по комнате с сухим стуком. — Покажи мне, как рождается зверь.

Это было жестко. Ненасытно. Каждый толчок отзывался во мне не просто удовольствием, а каким-то экзистенциальным взрывом. Я брал её с той яростью, которую копил десятилетиями, работая на «богом забытых окраинах», живя в долг, улыбаясь людям, которых ненавидел. Марина принимала этот напор с пугающим восторгом, выгибаясь под моим весом и запрокидывая голову так, что её светлые волосы рассыпались по черной коже дивана.

Когда время в кабинете окончательно остановилось, нас накрыла финальная волна.

Это не было похоже на «домашний» финал с Леной. Это было сокрушительное обрушение всех барьеров. В момент оргазма я увидел, как нити, связывающие меня с миром, вспыхнули и сгорели. Я кричал в её плечо, чувствуя, как Марина содрогается подо мной, впиваясь ногтями мне в спину, словно пытаясь вырвать мою суть и оставить себе.

В эту секунду я понял, что она имела в виду. Это был не секс. Это была хирургическая операция по удалению моей прошлой жизни.

Марина медленно приподнялась, поправляя растрепанные волосы. Её лицо было спокойным, почти святым в этом порочном беспорядке, если бы не лихорадочный блеск в глубине зрачков.

— Первый раунд очень достойный, — тихо сказала она, глядя на часы. — Даже немного завидую вашей женушке… Но у нас осталось два часа, Станислав. И мы не будем терять время понапрасну.

Она встала — абсолютно голая, величественная в своей наготе, словно античная статуя, оживленная темной волей. Марина достала айкос, затянулась и, выпустив облако ароматного пара, посмотрела на меня сверху вниз. В её взгляде не было нежности, только властное осознание своей победы.

— Вы ведь понимаете, что после такого вы уже не сможете просто вернуться домой и сесть ужинать? — Она даже не спрашивала, она констатировала факт.

Её смех, внезапный и глубокий, заполнил пространство всего кабинета, отражаясь от стеллажей с медицинскими картами и старых дубовых панелей. В этом смехе слышалось торжество хищника, который наконец-то загнал добычу.

— Тогда второй раунд, Марина. Без правил, — прорычал я.

Я не дал ей закончить затяжку. Схватил её за бедра и одним резким движением развернул спиной к себе, поставив раком прямо у её рабочего стола. Марина вскрикнула, её руки инстинктивно уперлись в полированную поверхность, смахивая на пол какую-то папку и ручку.

Внутри меня бушевал шторм. Весь мой прагматизм, вся горечь от жизни выплеснулись в эту яростную атаку. Я не собирался быть джентльменом. Посреди процесса, когда ритм стал невыносимым, я, не сбавляя темпа, резко вошел ей в жопу.

Марина вздрогнула всем телом, её пальцы судорожно вцепились в край стола, костяшки побелели. Она чуть не захлебнулась воздухом, пытаясь вытолкнуть слова:

— Нет… Стас… я против… надо предупреждать… спросить… — её голос срывался на всхлип, в нем смешались шок и протест.

Но я не отпускал. Мои руки намертво зафиксировали её бедра, не давая пошевелиться или отстраниться. Я трахал её жестко, глубоко, с какой-то первобытной методичностью, вколачивая в неё свою новую реальность. Я видел, как её сопротивление постепенно сменяется чем-то иным — мелкой дрожью, которая пробегала по её спине от поясницы до самого затылка.

Это был перелом. Она замолчала, только её тяжелое, свистящее дыхание заполняло комнату. Я чувствовал, как её тело, вначале напряженное как струна, начинает сдаваться, принимая этот напор.

Когда финал накрыл нас, Марина рухнула на стол, вся в слезах, сотрясаясь в безумном, конвульсивном оргазме, которого она явно не ожидала. Она рыдала — не от боли, а от того сокрушительного осознания, что её собственные запреты были лишь бумажной преградой.

Мы замерли. В кабинете пахло сексом, потом и тем самым озоном. Марина медленно сползла со стола на ковер, закрыв лицо руками. Её плечи всё еще подрагивали.

— У меня… у меня еще не было такого, — прошептала она сквозь слезы, поднимая на меня глаза, в которых страх смешивался с восторгом. — Я… я всегда отказывала в этом. Думала, что это… грязно. Но боже, Стас…

Она поняла, в чем себе отказывала всё это время. Я не просто лишил её «девственности» в этом плане — я взломал её последний барьер, её собственную профессиональную маску. Теперь она была такой же голой и настоящей, как и я.

Я смотрел на неё, поверженную, смятую на ковре, и чувствовал, как остатки моей старой личности осыпаются, будто засохшая грязь. Жалость? Нет, это чувство осталось в той жизни, прошлой. Сейчас во мне пульсировало нечто более древнее и темное.

— Теперь мы в расчете, — мой голос звучал как хруст костей под гусеницами танка. Я вытер пот со лба и бросил взгляд на часы. — И у нас остался всего час…

Я не дал ей прийти в себя. Подхватил её под мышки, рывком поднимая с ковра на колени. Марина была податлива, как воск; её тело еще содрогалось от отголосков того, что я сделал с ней на столе. Я встал перед ней в полный рост, чувствуя себя хозяином этого кабинета, этого города и этой женщины, которая еще утром мнила себя вершителем моей судьбы.

Я вставил свой член ей в рот, перехватывая её руки и заставляя её обхватить свои соски. Мои пальцы сжали их с силой, заставляя её выгнуться. Начав ритмично трахать её в рот, я видел, как в её глазах, обрамленных размазанной тушью, вспыхнул последний проблеск профессионального сопротивления.

Она пыталась отстраниться, когда я начал настойчиво проталкивать член глубже, к самой глотке. Её горло инстинктивно сжималось, она давилась, издавая приглушенные, животные звуки протеста. Но я не ослаблял хватку, держа её за затылок, заставляя принимать меня полностью, без остатка.

В какой-то момент она сдалась. Окончательно и бесповоротно. Сопротивление сменилось покорностью, а затем — исступленным желанием угодить. Она начала двигаться навстречу, её пальцы до боли сжали собственные груди, и я почувствовал, как барьер между «врачом» и «пациентом» аннигилировал, оставив лишь чистую, первобытную энергию доминирования и подчинения.

Финал был сокрушительным. Я кончил ей глубоко в рот, чувствуя, как она судорожно сглатывает, и на лицо, наблюдая, как горячая белая жидкость стекает по её скулам, пачкая безупречную кожу, на которой еще недавно не было ни единого изъяна.

Марина замерла, стоя на коленях, тяжело дыша. Её голова была запрокинута, глаза закрыты, а на губах блуждала та самая улыбка, которую невозможно сыграть — улыбка существа, которое наконец-то нашло своего господина.

Она начала медленно подниматься с колен. На её коже, в свете солнца, капли моей спермы мерцали как дорогой жемчуг. Она не спешила умываться; казалось, она носит этот след моего триумфа как почетный знак отличия. Грациозно, не скрывая своей наготы, она подошла к кофемашине в углу кабинета.

Тихое жужжание аппарата и аромат свежемолотых зерен наполнили пространство, вытесняя тяжелый, мускусный запах нашего соития. Она вернулась с двумя чашками крепкого эспрессо и села в свое кресло, закинув ногу на ногу. Я расположился напротив, на том самом месте, где еще вчера был просто «пациентом с депрессией».

Мы сидели голые, окутанные дымом наших айкосов, и в этом было что-то глубоко правильное, почти первобытное. Никаких костюмов, никаких социальных масок — только двое хищников, пробующих на вкус тишину после битвы.

— Теперь я уж точно завидую твоей женушке… — Марина сделала глоток, глядя на меня поверх чашки. Её голос вернул себе мягкость, но в нем прорезались новые нотки — признание равного. — Знаешь, Стас, секс — это ведь тоже форма обмена энергией. Самая простая, самая грубая. Но даже в ней ты умудрился зайти глубже, чем многие за всю свою жизнь.

Она выпустила струю пара, и её взгляд стал задумчивым.

— Мы вчера начали разговор о душе, — она произнесла это так обыденно, словно мы обсуждали курс акций. — Ты тогда смеялся. Но посмотри на себя сейчас. Где та тяжесть, с которой ты пришел? Где тот страх перед кредитами, перед будущим, перед смертью? Ты ведь чувствуешь это… это странное, ледяное спокойствие внутри.

Я затянулся и посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Напротив, в них чувствовалась сила, которой я не знал раньше.

— Это и есть начало сделки, — вкрадчиво продолжала она. — То, что люди называют «продажей души», на самом деле — освобождение от лишнего груза. Представь, что твоя душа — это операционная система, перегруженная старыми ошибками, моральными вирусами и ненужными файлами вроде чувства вины. Я не предлагаю тебе стать «злом». Я предлагаю тебе небольшой апгрейд.

Она наклонилась вперед, и её соски коснулись края стола.

— Твоя жизнь на Владимирской, твои рабочие поездки… всё это станет игрой. Ты будешь получать то, что хочешь, не потому, что ты «хороший», а потому, что ты перестал быть рабом собственных ограничений. Банки, долги, обязательства — это всё цепи для тех, кто верит в правила. А ты ведь сегодня понял, что правил нет. Есть только воля и наслаждение.

Я смотрел на неё, чувствуя, как её слова ложатся на благодатную почву. После того, что я сделал с ней на столе и на коленях, её софистика больше не казалась бредом. Она была логичным продолжением того физического освобождения, которое я только что испытал.

— Ты ведь не хочешь возвращаться к ужину с Леной и разговорам о ремонте, Стас? — Марина улыбнулась, и на её лице всё еще виднелся след моей страсти. — Ты хочешь этого состояния вечно. Хочешь видеть мир таким, какой он есть — без теней, без фальши, без боли. Контракт — это просто формальность, юридическое закрепление твоего нового статуса. Ты отдаешь то, что тебя мучает, и получаешь ключи от города…От мира.

Она протянула мне свою чашку, предлагая допить её кофе.

— Что ты думаешь об этом сейчас, прагматик? Теперь, когда ты попробовал вкус этой свободы на моих губах?

Я смотрел на её обнаженное тело, как скульптор смотрит на своё лучшее произведение, еще не законченное, но уже дышащее жизнью. В этом кабинете, залитом светом и запахом кофе, она казалась единственной реальностью в мире призраков. Капли на её коже подсохли, оставив едва заметные следы, напоминающие клеймо мастера на драгоценном мраморе.

Я медленно выпустил струю пара, глядя, как она спокойно и уверенно принимает мой взгляд.

— Марина, — произнес я, и мой голос удивил меня самого своей глубиной и ровным спокойствием. — Твое предложение… оно чертовски интересное. Настолько, что еще вчера я бы вызвал тебе санитаров, а сегодня я всерьез прикидываю, какой ручкой подписывать бумаги. Но я прагматик до мозга костей. Мне нужно переспать с этой мыслью. Без твоего запаха в носу и без этого... — я обвел взглядом кабинет, — магического давления. Давай так: я приеду завтра и постараюсь дать ответ как можно кратко и быстро.

Марина поставила чашку на стол. Она не выглядела разочарованной. Напротив, в её глазах промелькнуло уважение к моей попытке сохранить остатки контроля. Она медленно поднялась, её бедра качнулись в такт движению, и она подошла ко мне вплотную.

Нагнувшись так низко, что её волосы коснулись моего колена, она провела прохладной ладонью по моему члену, который всё еще хранил тепло её тела. Её пальцы сжали его с мягкой, но властной силой.

— Завтра в тринадцать ноль-ноль, Станислав, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза снизу вверх. — Только «кратко» не нужно... К любому делу нужно подходить обстоятельно и качественно. Особенно к такому, которое навсегда меняет правила игры. Ты ведь уже понял, что краткость — это для тех, кто боится процесса. А мы с тобой… мы любим погружаться в детали.

Её губы дрогнули в полуулыбке. Я не выдержал и коротко рассмеялся — в этом смехе было больше жизни, чем во всех моих «правильных» годах до этого дня. Марина подхватила мой смех, и этот звук заполнил кабинет, окончательно разбивая остатки официальной атмосферы.

Мы начали одеваться. Процесс был почти ритуальным. Шуршание ткани, щелчки застежек, звон ремня. Марина с поразительной скоростью превращалась обратно в безупречного доктора в темно-синем костюме. Глядя на неё, застегивающую пуговицы жакета, было невозможно поверить в то, что творилось здесь десять минут назад.

Я поправил галстук, глядя в зеркало. Тень… я старался не смотреть на стену, убеждая себя, что это просто игра света.

— До завтра, Марина, — сказал я у самой двери.

— До завтра, Станислав. И помни… — она сделала паузу, поправляя прядь волос. — Долги платятся один раз, а свобода — это абонемент. Подумай, готов ли ты продлить его.

Я вышел из кабинета. Киев встретил меня суетой, но теперь этот город казался мне не тюрьмой, а огромным игровым полем...