Её звали Кеолэ, и это имя уже несколько недель эхом отдавалось лишь в её собственной голове, как далёкий, забытый шёпот из древних легенд, где героинями становились падшие девы, обречённые на муки в тёмных чащах.

Последний раз ее имя произнесли вслух в той проклятой деревне, где старейшины, с лицами, изборождёнными морщинами, решили, что она — ведьма, отравительница колодцев, сеятельница смуты в сердцах мужей и соблазнительница, чьи чары сеют раздор в семьях.

Палач в грубой маске, вырезанной из дерева, с дыханием, пропитанным перегаром от кайсанового пойла — той густой браги, что туманит разум и разжигает ярость, — буквально выплюнул это имя ей в лицо с насмешкой, грубо запихнул в её рот толстую ветку, как кляп, и туго затянул плетёные лыковые шнуры сзади, на затылке, так что узлы врезались в кожу.

Ветка упёрлась в дёсны, растянула рот до боли. Кеолэ поняла, что больше не сможет ни крикнуть, ни сомкнуть зубы, ни даже выдохнуть проклятие. Кора была грубой, шершавой, горькой, с привкусом плесени и земли, пропитанной гнилью. Рот наполнился слюной, густой и вязкой, но девушка не могла её сглотнуть — слюна стекала по подбородку.

– Кеолэ, — хмыкнул палач, его голос был хриплым, как карканье ворона. — Теперь тебя назовут по-другому... Добычей леса, жертвой теней.

И он притащил её сюда, в эту глухую чащу, где сосны стояли как древние стражи, стражи забытых богов, чьи корни под ногами шевелились, словно змеи из преисподней, ждущие, чтобы впиться в плоть.

Теперь девушка висела между стволами двух старых сосен, растянутая за руки и ноги. Промежность и соски были измазаны сладкой, липкой, остро пахнущей мазью. Запястья и лодыжки были грубо стянуты толстыми жёсткими верёвками, сплетёнными из лиан, покрытых мелкими острыми шипами, что обдирали кожу; из ранок сочилась кровь, тёплая и вязкая, блестевшая в лучах пробивающегося сквозь кроны солнца. Удары сердца отзывались жгучей болью в конечностях, словно кто-то вливал в вены кипящую смолу. Ноги онемели первыми, онемение ползло вверх, как яд змеи, смешиваясь с жаром, что разливался по мышцам.

Лес знал, что она здесь. Лес всегда знает, он — древний дух, чьи глаза — в каждом листе, чьи уши — в каждом шорохе. Воздух был густым от запаха хвои, прелой листвы и её собственной крови. Ветер шептал в ветвях; он нёс с собой шорохи, скрипы, и Кеолэ могла бы поклясться, что слышит, как деревья перешептываются, оценивая её, как добычу, как жертву для своих тёмных ритуалов.

Обнажённое тело девушки покрылось гусиной кожей от холода и страха, но пот всё равно выступал на лбу, стекая по вискам солёными ручейками, смешиваясь с пылью и грязью, делая кожу липкой, приглашающей ползучих тварей.

Сначала, привлеченные запахом сладкой мази и пота, пришли одиночные разведчики — крупные муравьи-жнецы, каждый размером с ноготь большого пальца, блестящие, чёрные с зеленоватым отливом, и с крупными челюстями. Они появились из-под коры, из трещин в земле, из норок, скрытых под мхом. Ползли по верёвкам медленно, пробуя воздух шевелящимися усиками, словно шаманы, вдыхающие дым священных трав.

Первый взобрался на ступню — холодный, жёсткий панцирь скользнул по коже пальцев, вызывая дрожь, что пробежала по всему телу. Кеолэ дёрнулась, насколько позволяли её путы, но каждый рывок приводил только к тому, что шипы глубже впивались, раздирая кожу, и свежая кровь капала на землю.

Кровь привлекла больше разведчиков. Они не торопились, ползли по ступням девушки, где кожа загрубела от ходьбы босиком по лесным тропам, но всё равно была чувствительной, отзывчивой на каждое касание. Один муравей забрался между пальцами; его усики щекотали, вызывая лёгкий зуд, что перерастал в томление, смешанное с предчувствием боли, а затем острые челюсти впились в плоть.

Боль была внезапной, как вспышка молнии в ночном небе; она расцветала, пульсируя в ритме сердца, затем слегка затихла, перейдя в ноющую, долгую, что смешивалась с странным теплом, разливающимся по венам. Это тепло будило воспоминания о былых ласках, о руках возлюбленных в шатрах, но теперь оно было искажено, пропитано ядом страха.

А потом пришёл настоящий поток. Это началось как лёгкий шорох — земля шевелилась, и из норок у корней сосны хлынул чёрный ручеёк муравьёв, множество крошечных тел, сливающихся в живую ленту. Сперва это походило на жёсткий, живой песок, который медленно поднимается по ногам, обволакивая кожу шевелящимся слоем, вызывая мурашки.

Однако вскоре это переросло во множество крошечных раскалённых игл, которые впиваются, отцепляются и снова впиваются, каждый раз впрыскивая яд, что жжёт огнем.

Муравьи не кусали беспорядочно; они словно работали слитно, как армия, следующая приказу невидимого владыки. Кеолэ чувствовала, как цепляются лапки, холодные и цепкие, как усики ощупывают кожу, словно пальцы искусного любовника, ищущего потаённые места. Они начали с самых чувствительных мест, с внутренней поверхности бёдер — там, где кожа самая нежная, почти никогда не видевшая солнца, защищённая от мира набедренной повязкой. Челюсти вгрызались, оставляя за собой цепочки алых кровавых точек. В кровь попадал яд, едкий, как уксус, смешанный с солью, с привкусом горечи. Жжение приходило волнами. Сначала острое, как удар плети, пронизывающее плоть до костей, заставляющее ноги извиваться в судорогах, что отзывались эхом в лоне, смешивая агонию с вспышками удовольствия; потом глубокое, пульсирующее, будто под кожу заливали расплавленный воск, перемешанный с жгучим соком, который словно разъедал плоть изнутри, но в то же время будил глубинные желания, заставляя мышцы сокращаться в экстазе.

Кеолэ приглушённо выла сквозь свой кляп; кора ветки набухла от слюны и крови, давя на язык, делая каждый стон хриплым, животным. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом.

Муравьи, между тем, уже добрались до груди, оставляя на коже красные, воспалённые следы, как ожоги от крапивы. Черный поток разделялся, как река на притоки, обтекая тело. Они нашли подмышки — влажные, потные впадины, где кожа была нежной, покрытой тонкими волосками. Здесь они копошились особенно рьяно. Лапки щекотали, вызывая зуд и спазмы, что перерастали в судороги, а за этим следовали укусы — как множество впивающихся раскалённых игл, но каждый укус нёс с собой волну тепла, что разливалась по телу, смешивая боль с предательским наслаждением, заставляя грудь вздыматься чаще. Ноющая боль отдавалась в плечи и шею.

Кеолэ задыхалась; её дыхание становилось всё более прерывистым, с хрипами, как у умирающего животного, но в этих хрипах сквозило нечто иное — намёк на стоны наслаждения, искажённые мукой.

Муравьи нашли соски. Сначала один. Усики коснулись ареолы, нежной, как лепесток ночного цветка, и тело предало девушку, реагируя на прикосновения, словно на ласки; соски твердели, набухая, несмотря на ужас, будя воспоминания о ночах в объятиях воинов, чьи руки были грубы, но желанны.

Потом второй, третий... десятый... Они облепили набухшие соски плотным шевелящимся слоем из панцирей и челюстей. Челюсти сжимались, вгрызались в нежную плоть плоть сосков. Выступали крохотные кровавые капельки. Это не было просто болью — это была боль, пропущенная через унижение и через знание, что её собственное тело предаёт её. Соски набухали сильнее, твердея от бесконечного раздражения, от касаний усиков и лапок, что щекотали, как перья, и от укусов, что жгли, как огонь. Но в этом жжении таилось удовольствие, болезненно-сладкое, заставляющее грудь трепетать, а тело изгибаться в путях, усиливая боль от шипов.

Каждый муравей на сосках работал методично. Одни кусали за вершинку, впрыскивая яд, что разливался жаром, пульсирующим в такт сердцебиению, заставляя сосок содрогаться в ответ, как в разгар соития; другие ощупывали ареолу усиками, вызывая зуд, что переходил в томление, смешанное с агонией; третьи вгрызались в основание, оставляя кровоточащие следы, и кровь привлекала все новых.

Жжение от яда проникало глубже под кожу её тяжёлой груди; внутри словно разливался огонь; боль сливалась с удовольствием, заставляя Кеолэ стонать сквозь кляп. Она чувствовала, словно соски становятся центром мира, каждая волна жжения оттуда расходится по телу, достигая лона, усиливая томление.

Муравьи спускались ниже, их поток стекал по животу, по покрытой потом коже, обтекая ребра, как река холмы. Насекомые обследовали пупок; вгрызались туда, что отзывались в теле болью, смешанной с сокращениями мышц, напоминающими родовые муки или муки страсти.

Оттуда — между ног. Здесь они двигались особенно медленно, словно наслаждаясь. Их усики ощупывали каждую складочку, каждую впадинку, вызывая дрожь. Сначала насекомые исследовали внешние губы, прокусывая складки; каждый укус нёс яд, разливающийся жжением, заставляющим плоть набухать, отзываться на муку. Потом проникали глубже, в потаённые глубины, их — холодные тельца ползли внутрь, ощупывая стенки, впрыскивая яд, что обжигал изнутри, как раскалённое масло; боль смешивалась с чем-то болезненно-сладостным.

Некоторые муравьи забирались в самые тайные проходы, и этого хватало, чтобы девушка задыхалась от нового, никогда раньше не испытанного вида ужаса, смешанного с экстазом. Невыносимое жжение распространялось вверх, в недра, вызывая позывы к освобождению, смешанные с агонией, и тёплая моча стекала по ногам, привлекая ещё больше муравьёв.

Муравьи копошились в промежности; одни облепляли клитор, вызывая невыносимый зуд, что переходил в томление, в предвкушение; другие вгрызались в губы, и каждый укус нёс волну жжения, что смешивалась с пульсацией удовольствия, заставляя тело выгибаться. Яд разливался в теле, и боль была сладкой, мышцы сокращались в ритме соития, искажённого унижением.

А потом пришёл их царь. Огромный, старый, чёрный, с панцирем, покрытым шрамами от сотни битв с другими насекомыми, словно доспехи воина из легенд. Он не торопился, ползя по её левому бедру медленно, торжественно, как полководец, вступающий в завоёванный город. Добрался до клитора, остановился, словно размышляя. Кеолэ перестала дышать, её сердце колотилось так, что эхо отдавалось в ушах гулом барабанов. А потом он укусил — жгучая волна прокатилась от клитора, заставив тело девушки выгнуться в невозможной судороге. Шипы вновь разорвали кожу на запястьях и лодыжках; кровь потекла свежими струйками.

Сотни крошечных челюстей сжимались и разжимались везде. На сосках, где шевеление массы вызывало волны жжения; внутри лона, где ползущие тела кусали, вызывая конвульсии удовольствия и агонии; на бёдрах, подмышками. Везде.

Это было как музыка — медленная, низкая, из щелчков, скрипов, шорохов, где каждый укус отзывался эхом нестерпимого жжения в теле, но в этом жжении таилась мелодия наслаждения, искажённая, тёмная.

Кеолэ уже не кричала. Она стонала — долго, протяжно, с хрипом, в котором последние остатки человеческого смешивались с животным экстазом. Её тело больше не принадлежало ей. Оно стало алтарём — живым, содрогающимся, истекающим кровью, соками, мочой, потом и слезами.

Лес смотрел. Лес пил её слёзы, её кровь, её мочу, её стоны. Ветви шелестели, как будто в насмешку. Шипы на верёвках из лиан впиваясь глубже, усиливая муки.

Ночь опустилась, принеся холод, который усилил боль. Мышцы сводило судорогами, а муравьи, словно не знающие холода, продолжали. Их шевеление становилось то медленнее, то интенсивнее. Каждый укус в темноте отзывлся ярче. Они не спешили. Они собирали нектар её боли по капле, но здесь таился и сок удовольствия, болезненно-сладкий. И они ещё не закончили...

Яд разливался по венам, вызывая горячечный бред. Кеолэ видела лица старейшин, смеющихся, их руки превращались в лапки муравьёв, ласкающие её тело; чувствовала, словно её тело растворяется в земле, становясь частью леса, где муки — вечный ритуал. Боль стала вечной. Жгучая, унизительная, всепоглощающая, но в ней таилось семя наслаждения, что расцветало в каждой новой волне.

Солнце вновь взошло, окрашивая небо в кровавые тона, а муравьи всё ещё были там.

Кеолэ стонала, её тело трепетало в путях. Воспоминания о былом — о ночах с мужчинами деревни, о их грубых ласках — всплывали, искажались в отравленном ядом сознании. Теперь муравьи были теми любовниками, их укусы — поцелуями, их яд — эликсиром страсти.

Волны накатывали сильнее: от сосков, где челюсти сжимались ритмично, заставляя грудь набухать, пульсировать, отзываться эхом в лоне; от промежности, где царь и его подданные копошились, ощупывая, кусая, вызывая конвульсии, где жжение переходило в экстаз, заставляя тело извиваться в конвульсиях, где агония переходила в оргазм, медленный, мучительный. Стоны эхом разноситься по чаще. Кеолэ чувствовала, как тело предаёт её снова и снова...

Часы тянулись, как вечность. Муравьи уходили и возвращались, приходили новые, их поток не иссякал.

Солнце опять клонилось к закату, муравьи продолжали свою работу, а лес шептал: это только начало...