Если откатить время назад и снова вспомнить воспитание Леопольда, то суббота становилась для него днем священного ужаса и сладостного предвкушения. Ритуал был отточен до мелочей, как придворная церемония. После завтрака он отправлялся в будуар, где тетушка, уже облаченная в одно из своих темных шелковых платьев, ждала его у окна. Розги, свежие и гибкие, уже покоились в фарфоровой бадье с холодной водой – для сохранения жгучей эластичности.

В центре комнаты стояла невысокая, обитая темным бархатом скамья – специальная мебель для исправления, заказанный тетушкой у краснодеревщика. Его не украшали ремни или застежки. Держаться и терпеть мальчик должен был силой воли и страхом ослушаться.

«Пора, Леопольд», – говорил ее низкий голос, не терпящий возражений. Стуча сердцем, он подходил к скамье, спускал штаны и сам ложился на нее, упираясь лицом – в прохладный бархат. Поза была унизительной, а попа обнажающей, но в этой унизительности уже таился странный, болезненный восторг.

Шелест платья, легкий звук, когда она вынимала мокрую розгу из воды. И затем – первый, пронзительный удар, зажигающий на его коже полосу чистого, ясного огня. Он впивался пальцами в бархат, стараясь не издавать звука. Удары следовали один за другим, методично, с холодной расчетливостью, перемещаясь по предназначенной площади. Боль была адской, но она же была и очищающим огнем, выжигающим из него все низменное и обыденное.

И пока розга выполняла свою работу, над ним звучал голос тетушки – размеренный, убедительный, как проповедь.

«Боль – это язык, на котором говорит дисциплина, Леопольд. Мужчина должен понимать этот язык с детства. Его сила – не в бунте, а в смиренном принятии воли, которая выше его собственной. Воли женщины».

Удар. Он вздрагивал всем телом.

«Посмотри на своего дядю Альберта. Он – пример истинного рыцаря нашего времени. Он обожает меня, служит мне и... позволяет мне быть свободной. Он знает, что сердце и тело Прекрасной Дамы – её собственная святыня. Муж – лишь смиренный хранитель у её порога».

Леопольд, сквозь туман боли и слез, мысленно представлял дядю: тихого, учтивого господина, который целовал руку тетушке с таким благоговением, будто причащался. И он слышал шепоты в свете, которые до него доносила горничная: о поклонниках тетушки, о ее ночных отлучках. И о том, как дядя Альберт однажды застал ее в будуаре с незнакомым мужчиной и, извинившись, тихо вышел, а утром на коленях благодарил ее за то, что она позволила ему быть свидетелем её величия.

«Истинный мужчина, – продолжал бархатный голос, сопровождаемый свистом розги, – находит высшее наслаждение не в обладании, а в служении. В том, чтобы его дама сияла, была счастлива и... свободна. Даже в своих прихотях. Даже в своих увлечениях. Его долг – обеспечить ей этот комфорт, быть опорой и... благодарным зрителем. Терпение и всепрощение – его доспехи».

Леопольд слушал, и слова, как раскаленные иглы, входили в его сознание глубже, чем удары розги – в плоть. В его воспаленном мозгу рождался идеал: он, взрослый, в элегантном костюме, стоит на коленях перед прекрасной, надменной женой. А она, лаская его волосы ногой в шелковой туфельке, рассказывает ему о другом мужчине. И он, замирая от щемящего восторга, целует ее ступню и шепчет: «Спасибо, что позволила мне это услышать. Чем я могу служить тебе дальше?»

«Когда ты женишься, – заключила тетушка, откладывая розгу после заключительного, особенно сильного удара, – ты сам должен будешь просить свою супругу быть честной с тобой в своем непостоянстве. Это будет высшим доказательством твоей любви и силы. Встань».

Дрожа, с пылающей, будто раскаленной докрасна кожей, он поднимался. Боль пульсировала, сливаясь с экстазом покорности.

«А теперь подойди и поблагодари за науку».

Он падал на колени перед ее креслом. Она медленно закидывала одну ногу на другую, обнажая ступню. Он целовал ее – сначала осторожно, потом, с ее молчаливого позволения, задерживался губами на подъеме, вдыхая смесь ароматов дорогого мыла и власти. Этот момент был кульминацией, наградой, ради которой стоило терпеть ад. В этом прикосновении заключалась вся истина: он – ничто, она – всё. И в этом «ничто» была его единственно возможная, горько-сладкая ценность.

«Иди в угол. На колени. Думай», – звучал финальный приговор.

И он думал. Стоя на коленях, с горящими щеками и пылающими ягодицами, Леопольд мысленно повторял урок и лелеял в себе будущее. Он мечтал не о завоеваниях, а о великом, жертвенном смирении. Он будет идеальным мужем. Он сам попросит свою будущую жену изменять ему. И, целуя ее ноги за каждую новую историю, он будет чувствовать себя истинным рыцарем, вассалом, нашедшим свое незыблемое место у подножия трона своей королевы. Так, суббота за субботой, розга и бархатный голос выковывали из мечтательного мальчика идеального раба грядущего века – с безупречными манерами и будущей счастливой долей.