Ту летнюю пору, пахнущую пылью, сеном и тихой водой, я навсегда запомнил, как время своего посвящения. Посвящения не только в тайны первой любви, но и в более глубокую, смутную истину о себе самом.

Алене была не просто деревенской красавицей — она была стихией. Соломенные волосы, загорелая кожа и взгляд, в котором смешивались дерзость и насмешка. Я, городской мальчишка, приехавший к бабушке на каникулы, потерял голову с первого взгляда. Я ходил за ней тенью, сидел в отдалении на берегу реки, замирая, когда она, смеясь с подругами, входила в воду. Её силуэт, озаренный солнцем, её босые ноги, вминающие в мокрый песок отпечатки, — все это сводило меня с ума по ночам. Я лежал на жесткой кровати и мучился робостью, уверенный, что такой девочке никогда не буду нужен.

Однажды все изменилось. Она подошла ко мне сама, когда я, как пришибленный, смотрел, как она выходит из воды, стряхивая с ног серебристые капли.

— Ты что, как хвостик, вечно за мной ходишь? — спросила она, и в её голосе не было злости, только любопытство и властность. — Надоел уже. Хочешь со мной дружить — так пригласи в гости, угости чем то вкусным, а не глазей, как баран.

Горло у меня пересохло, мысли спутались. Я пробормотал что-то о том, что веду себя плохо, что готов загладить вину, служить, сделать всё, что она прикажет. Лишь бы она позволила мне быть рядом.

Она приподняла бровь, и в уголке её губ заиграла та самая насмешливая улыбка.

— На всё готов? Интересно... Ладно, решу потом. А сейчас хочу босиком по полю пройтись до дальнего луга. Неси мои сандалии.

Это было невообразимо, блаженно, унизительно. Я, словно паж, взял её простенькие, еще теплые сандалии, и мы пошли. Пыль дороги покрывала её ступни тонким слоем, и я не мог оторвать от них взгляда. Они казались мне идеальными.

— Что, нравится? — перехватила она мой взгляд, и в её глазах мелькнула озорная искра. — А они ведь грязные... Можешь их помыть? Вон у ручья.

Я молча кивнул. Мы спустились к воде. Я встал на колени на влажную гальку, а она поставила ногу на плоский камень. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Взяв её пятку в ладонь, я стал смывать пыль и прилипшие травинки. Кожа под пальцами была удивительно нежной, теплой, живой. Я мыл прилежно, благоговейно, будто совершал какой-то древний обряд.

— Вот бы всегда иметь такого слугу... — задумчиво произнесла она, глядя сверху на мою склоненную голову.

— Я смогу! — вырвалось у меня, и я тут же покраснел от собственной горячности.

— Правда? Ну что ж... Ты же в меня влюблен, это очень кстати, — её голос стал тихим, но от этого не менее властным. — Запомни: для тебя я теперь не просто Алена. Я — Госпожа. На сегодня хватит. Завтра, здесь же, в два. И не смей фантазировать, что я твоя невеста. Ты — мой верный раб.

На следующий день она принесла потрепанный журнал и, указывая на картинку, где мужчина в костюме целовал даме туфелю, сказала просто:

— Хочу, чтобы ты делал так же. Не заставляй меня повторять.

Я опустился на колени. В мире не осталось ничего, кроме теплоты её кожи под моими губами, слабого запаха полевых трав и солнца, и головокружения, в котором смешивались стыд, восторг и полная, безоговорочная покорность. Это был рай, доступный только рабу.

Так и завертелось наше странное лето. Она была изобретательна в своих желаниях. Приучала меня опускаться на колени по первому взгляду, стегала крапивным прутиком по ногам за малейшую провинность, снова заставляла мыть свои ноги, а потом, смеясь, предлагала выпить эту воду. «Берегу себя для будущего мужа, — говорила она гордо. — Мне твоя влюбленность не нужна. Мне нужна твоя покорность». И я покорялся. Целовал её пятки, носил её сумку, терпел её насмешки, как терпят капризы божества. В её власти было что-то пьянящее и жестокое, и я был готов пить эту чашу до дна.

Но лето кончилось. В день отъезда я, разбитый, стоял перед ней. Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Идем, — коротко бросила она и повела меня в старый сарай на окраине, где хранилось сено. — Чтобы не забывал.

Она взяла длинную, гибкую ветку и, не говоря ни слова, велела нагнуться. Это не было игрой. Она секла отчаянно, яростно, будто выбивая из меня само это лето, нашу странную связь, всю накопленную боль расставания. Я стиснул зубы, и в глазах потемнело от боли и странной благодарности. Она плакала, хлеща меня, а я терпел, потому что это было последнее, что я могу для нее сделать.

Когда она закончила, выронив розгу, её голос дрожал:

— Ну, все... Теперь поцелуй на прощание. Не щеку. Ногу.

Я опустился на сыроватые половицы и прижался губами к её подъему, чувствуя соленый вкус своих слез и её кожи. В этот момент я окончательно понял, что потерял не просто девчонку, а часть самого себя, которую она открыла и навсегда забрала с собой.

«Я вернусь», — написал я ей уже из города, зная, что это неправда. Вернуться можно в деревню, но не в то лето, не в тот сарай, не в то пыльное поле, где началась моя первая и самая важная капитуляция. Она научила меня не только любить. Она научила меня тому, что в самой сладкой неволе — свобода быть самим собой, даже если этот «я» готов целовать следы на пыльной дороге, оставленные своей Госпожой. И этот горько-сладкий вкус первой любви я буду помнить всегда.