***

Сергей, чьи навыки педикюра стали известны в узком кругу Ларисы Дмитриевны, получил новое задание — обслужить мамину подругу, Ирину Константиновну.

Стоя на коленях в предбаннике просторной ванной комнаты, Сергей методично раскладывал на низком лаковом столике инструменты: пилочки разной зернистости, апельсиновые палочки, щипчики для кутикулы, бафы, пузырьки с маслами и кремами. Воздух был густым от запаха лаванды и дорогого парфюма «Шанель №5», которым явно только что пользовалась гостья. Лариса Дмитриевна ввела в комнату Ирину Константиновну.

— Ирочка, не смущайся, — голос Ларисы звучал непринуждённо и слегка снисходительно, как у демонстратора нового бытового прибора. — Это мой Сережа. Он у нас настоящий мастер педикюра. Обучался у профессионала. Твои ножки будут в лучших руках, поверь.

Ирина Константиновна — женщина лет пятидесяти, с тщательной укладкой, в элегантном костюме и чулках — замерла на пороге, её взгляд скользнул от Ларисы к склонившемуся у столика подростку. В её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с брезгливостью.

— Лорочка, ты шутишь? Мальчик?.. — она понизила голос, но Сергей всё слышал.

— Самый что ни на есть, — усмехнулась Лариса, мягко подталкивая подругу к креслу с высоким пуфом. — И не «мальчик», а очень старательный и послушный помощник. У него золотые руки и правильное, почтительное отношение. Расслабься, получи удовольствие.

Ирина Константиновна нехотя опустилась в кресло, её движения были скованными. Сергей, не поднимая глаз, тихо произнес, как его учили:

— Здравствуйте, Ирина Константиновна. Разрешите приступить. Для вашего комфорта можете снять чулки.

Его голос, низкий для его возраста и совершенно безэмоциональный, видимо, произвел впечатление. Женщина, щелкнув замком на подвязке, медленно, чуть кокетливо стащила с ног тонкие капроновые чулки и откинула их на пол. Её ноги были ухоженными, но с возрастом: с легкой сеточкой сосудов на щиколотках, чуть выступающими косточками, ногти покрыты старым, облупившимся лаком.

— Принеси таз с водой для гостьи, — приказала Лариса, устраиваясь на стуле рядом, чтобы наблюдать.

Сергей принес небольшой фарфоровый тазик, налил теплой воды, капнул ароматного масла и бережно опустил в воду сначала одну, потом другую ногу Ирины Константиновны. Он начал с массажа, погрузив руки в воду и сильными, уверенными движениями разминая икроножные мышцы. Женщина издала невольный тихий стон и откинула голову на спинку кресла.

— Ох, Лара... У него и вправду... сильные руки...

— Я же говорила, — самодовольно протянула Лариса.

Следующие полчаса прошли в почти полной тишине, нарушаемой лишь тихим звяканьем инструментов. Сергей работал с гипнотической сосредоточенностью. Он вытер ноги насухо самым мягким полотенцем, обработал стопы пемзой, срезал кутикулу – каждое движение было точным и уверенным. Он чувствовал на себе взгляд женщины, сначала настороженный, потом любопытный, а под конец – расслабленно-благосклонный. Когда он начал длительный массаж с кремом, втирая его не только в стопы, но и в икры, круговыми, разминающими движениями, Ирина Константиновна совсем раскисла, её глаза полузакрылись от наслаждения.

— Мальчик... Сергей, да? — прошептала она. — Ты волшебник. У моей Марины в салоне специалисты задорого так не работают.

Он лишь кивнул, сосредоточившись на полировке ногтя на большом пальце. Когда работа была завершена, и ноги сияли ухоженностью, покрытые свежим лаком нежно-розового оттенка, Лариса сделала едва заметный кивок.

Сергей понял. Ритуал не был закончен. Он медленно опустился с табурета на колени на пол перед креслом. Взяв в руки одну, ещё пахнущую кремом и лаком, ногу Ирины Константиновны, он склонился к ней. Сначала он просто прижался щекой к её подъему, ощущая тепло кожи. Потом, словно прося благословения, перевернул стопу и губами, едва касаясь, приложился к самой выпуклой части подошвы, чуть ниже пальцев.

Ирина Константиновна вздрогнула, но не отдернула ногу.

— Что он... — начала она, но Лариса мягко перебила:

— Это знак глубочайшего уважения к женской красоте, Ирочка. Он благодарит тебя за доверие.

Сергей, вдохнув смешанный аромат крема, лака и её собственный, едва уловимый запах кожи, перешёл к пальцам. Он взял в руку её ступню и, задерживаясь на секунду у каждого изящного, только что отполированного пальчика, прикоснулся к ним губами. Сначала к мизинцу, затем к безымянному... Его губы были сухими и тёплыми. Дойдя до большого пальца, он позволил губам задержаться чуть дольше, почти поцеловав его.

По лицу Ирины Константиновны пробежала волна краски. Смущение боролось в ней с неподдельным, щекочущим удовольствием от этой почти что феодальной, раболепной ласки.

— Ну... спасибо, милый, — выдавила она, наконец, одернув ногу. Но в её глазах светилось любопытство и скрытое торжество. — Удивительно... воспитанный юноша, Лара. Прямо... экзотика какая-то.

Лариса Дмитриевна улыбнулась, как удачливый стратег. Ещё одна граница была не просто пересечена, а облагорожена и принята.

***

Неделю спустя, под утро, дверь в дом с грохотом распахнулась. В прихожую ввалилась Катя. Запах вина, табака и мужского одеколона шёл от неё волной. Платье на ней было помято, пряди выбились из сложной причёски, макияж слегка расплылся. Но глаза горели дерзким, пьяным огнём.

Сергей, как всегда, дремал на узкой скамейке в прихожей, чтобы встретить любую хозяйку дома в любое время. Он вскочил, приняв положенную позу.

— А... мой верный паж на посту, — хрипловато рассмеялась Катя, с трудом стягивая с ног высокие босоножки. — Помоги.

Он помог, на коленях сняв обувь и бережно поставив её на полку. Но Катя на этом не остановилась.

— Всё... Всё было офигенно, — бормотала она, шатаясь и опираясь на его плечо. — А теперь... теперь надо привести себя в порядок. Иди за мной.

Она поволокла его за собой в ванную, ярко включила свет и, не глядя на него, стала с трудом расстегивать застежку на спине платья.

— Помоги, идиот, не видишь, я пьяная!

Он помог, дрожащими пальцами справившись с крючком. Платье соскользнуло на пол. Катя стояла перед ним в одном кружевном лифе и таких же трусиках. Она повернулась к зеркалу, критически оглядела себя, а затем её взгляд упал на Сергея, застывшего у двери.

— Чего уставился? — она повернулась к нему, и в её взгляде была смесь усталости, цинизма и какой-то новой, жестокой игривости. — Ладно, смотри. Ты же свой. Почти что... домашний питомец.

Она сняла лиф, затем, кокетливо изогнувшись, стянула трусики и швырнула их ему в лицо.

— Постираешь потом. А сейчас... сейчас мне нужно помыться. Но я слишком устала. И пьяна. Так что... будешь мыть ты.

Она села на край ванны, широко расставив ноги. Сергей замер, его взгляд прилип к той сокровенной части сестры, которую он прежде видел лишь мельком и в темноте. Теперь, под ярким светом, она предстала во всех подробностях: аккуратная светлая щёлочка, чуть припухшие, влажные от возбуждения или просто от долгой ночи губы.

— Ну? — Катя нетерпеливо постучала каблуком по кафелю. — Чего ждёшь? Священной инструкции? Ладно, слушай, братик, и запоминай. Это важное знание для твоего будущего.

Она откинулась назад, опершись на локти, и начала говорить медленно, раздельно, с нарочитой, пьяной мудростью:

— Настоящая чистота женщины... вот здесь... — она провела рукой по лобку, —. ..достигается не водой и мылом. Вода смоет только поверхность. А чтобы очиститься по-настоящему... после того, как там побывал один мужчина... нужен язык другого. Понимаешь? Язык. Это как... ритуал. Муж обычно. Муж и должен быть тем, кто... принимает свою жену после других. Очищает её. Это высший знак доверия и... его места. Его смирения.

Она прищурилась, глядя на его побелевшее лицо.

— Но я, как видишь, не замужем. А чистой быть хочется. Так что... пока что... сойдёшь и ты. Ты же мой брат. Почти что муж в хозяйском смысле. Ну? Или ты думаешь, я тебе не доверяю?

Её тон не оставлял выбора. Более того, в его уже перевернутом сознании эти чудовищные слова начали обретать странную, извращённую логику. Если служение ногам — честь, то это... это должно быть высшей честью. Доверием. Он медленно опустился на колени между её ног. Запах ударил в него — терпкий, животный, смешанный с ароматом её духов, пота и чем-то ещё, чужим, солоновато-горьким.

— Вот и умница, — прошептала Катя, наблюдая, как он бледнеет, но не отворачивается. — Не бойся. Делай это... с уважением. Как ты делаешь педикюр. Тщательно. Языком. Всюду.

Сергей закрыл глаза на секунду, а потом, повинуясь приказу и какой-то новой, темной жажде познания, наклонился. Первое прикосновение языка к нежной, влажной плоти заставило её слегка вздрогнуть и тихо ахнуть. Он действовал сначала робко, исследуя, потом, ощутив её непроизвольную ответную реакцию — лёгкий толчок бёдер навстречу — стал увереннее. Он вылизывал её медленно, тщательно, как драгоценность, пытаясь запомнить каждый изгиб, каждую складочку. Чужой, мужской запах и привкус спермы, явно оставленные её ночным партнёром, были для него не отвратительны, а... значимы. Это была та самая «грязь», которую он, слуга, был призван устранить. Его унижение смешивалось с острым, пронзительным возбуждением и странным чувством важности момента.

— Да... вот так... — стонала Катя, уже забыв о своей назидательной роли, полностью отдавшись физическим ощущениям. — Хороший... хороший мальчик... Видишь? Ты... делаешь это... лучше любого... Ох...

Он лизал её, пока её тело не затрепетало в тихой, сдавленной кульминации, и она не откинулась назад, тяжело дыша. В ванной повисло молчание, нарушаемое лишь их дыханием.

Через минуту Катя открыла глаза. Её взгляд был мутным, но удовлетворённым. Она потянулась и нежно, почти матерински, погладила его по волосам.

— Ну вот... Теперь я чистая. Благодаря тебе. Понимаешь теперь, какое тебе выпало счастье?

Сергей, с губами, блестящими от её влаги, поднял на неё глаза. В них не было ужаса. Была глубокая, почти мистическая задумчивость.

— Понял, — прошептал он хрипло. — Это... честь.

— Именно, — она улыбнулась, и в её улыбке была леденящая душу уверенность. — И так будет всегда. Когда я приду... ты будешь делать меня чистой. Это твоя обязанность. Твоя привилегия. А когда у тебя будет своя жена... — она наклонилась к нему, и её дыхание, пахнущее вином, коснулось его лица, —. ..ты будешь просить её... нет, ты будешь умолять её... чтобы она дарила себя другим, самым красивым, самым сильным мужчинам. А потом приходила к тебе. И ты... своим языком... будешь смывать с неё следы этих мужчин. Делать её снова своей. Точнее... делать себя её. Понимаешь? Это и есть высшая форма любви для такого мужчины, как ты. Для слуги. Для преданного существа. Ты будешь её куколдом. И будешь самым счастливым мужем на свете.

Он слушал, и эти слова падали в его душу не как яд, а как откровение. Они укладывались в стройную, чудовищную картину мира, которую мать и сестра строили для него все эти месяцы. Он кивнул. Медленно, но уверенно.

— Я буду, — сказал он, и в его голосе прозвучала не покорность раба, а почти что благодарность ученика, наконец-то постигшего суть учения. — Я буду её куколдом. И буду счастлив.

Катя удовлетворённо выдохнула, встала и направилась под душ, чтобы смыть остатки его слюны. А Сергей остался сидеть на холодном кафеле, обняв колени, с блестящими глазами, в которых окончательно погас последний отсвет прежней, свободной жизни. На его месте зарождался новый человек — воспитанный, благодарный и с чёткой, тщательно выстроенной мечтой о собственном, унизительном и сладком будущем.

Так, с этой пьяной ночи и циничного урока сестры, в душе Сергея было посеяно семя, из которого начало прорастать будущее куколда. Его воспитание под чутким руководством матери и сестры вступило в новую, ещё более глубокую и извращённую фазу, окончательно перековав его понятия о любви, браке и собственном предназначении.

***

Холодный утренний свет заливал кухню дачи. Лариса Дмитриевна, уже одетая в строгий, но дорогой домашний костюм, с ледяным спокойствием размешивала ложечкой кофе. Её взгляд, тяжелый и всевидящий, медленно переходил с осунувшегося, но странно одухотворённого лица дочери на опущенную голову Сергея, стоящего на коленях в углу у буфета.

Тишина была густой, давящей. Прервал её только тихий звон фарфора, когда Лариса поставила чашку на блюдце.

— Итак, Катерина, — её голос прозвучал ровно, без повышения тона, но от этого стал лишь страшнее. — Ты позволила себе провести ночь вне дома. Вернулась в состоянии, не совместимом с понятием достоинства. От тебя пахло перегаром, табаком и... чужим мужским потом. Ты думаешь, я ничего не понимаю?

Катя, обычно дерзкая, сейчас смотрела в стол, слегка ёрзая на стуле. Было видно, что мамино спокойствие пугает её куда больше крика.

— Мам, я просто... расслабилась. Все так делают, — попыталась она оправдаться, но голос дрогнул.

— «Все так делают» — это аргумент для стада, а не для моей дочери, — отрезала Лариса. — Беспорядочные половые связи — это не только отсутствие вкуса, это риск. Риск болезней, нежелательных последствий, репутационных потерь. Ты должна ценить себя выше, чем простую дырку для сомнительных утех.

Катя покраснела до корней волос. Унижение было острым и публичным, особенно перед братом. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Лариса сделала паузу, давая дочери прочувствовать весь вес её слов. Затем её тон изменился. Ледяная строгость сменилась аналитической, почти деловой заинтересованностью.

— Однако... сам факт твоего возвращения и последующие действия... — её взгляд скользнул к неподвижной фигуре Сергея, —. ..показали наличие и здравого смысла. Ты не просто пришла и рухнула в грязь. Ты использовала имеющиеся в доме... ресурсы для приведения себя в порядок. Правильно ли я понимаю, что наш Сергей оказал тебе интимную гигиеническую услугу? Языком?

Катя вздрогнула и кивнула, не поднимая глаз.

— Говори. Он всё равно слышит.

— Да, мама, — прошептала Катя. — Я... объяснила ему, как это важно. Для чистоты. И для... его будущего понимания.

Лариса Дмитриевна медленно, словно наслаждаясь моментом, сделала глоток кофе. На её губах появилась тонкая, одобрительная улыбка.

— Вот видишь. Когда твоя распущенность обретает форму управляемого процесса, когда она становится не просто животным удовлетворением, а... инструментом воспитания и укрепления семейной иерархии — это уже иное дело. В этом есть рациональное зерно. Ты использовала брата по назначению — как слугу, как живой инструмент для решения твоих, женских, задач. И, судя по его виду, — она кивнула в сторону Сергея, — урок пошёл ему впрок.

Катя осторожно подняла взгляд, увидела одобрение в глазах матери, и с её плеч будто свалилась тяжесть. Она даже выпрямилась немного.

— Значит... ты не против?

— Я не против практики, если она происходит в этих стенах, подразумевает абсолютное послушание и несёт воспитательную функцию, — чётко очертила границы Лариса. — Твои ночные похождения — твоё дело, пока ты обеспечиваешь безопасность. Но их завершение здесь, с помощью Сергея... это уже часть нашей домашней системы. Его предназначения. Раз уж он проявил такие способности и... склонности, — она сделала многозначительную паузу, — это нужно развивать. Да, Катя. Ты можешь использовать его для этого. Более того, я это разрешаю. Это будет частью его обязанностей. Его «специализацией», наряду с педикюром.

Катя просияла. Её унижение сменилось гордым торжеством. Она бросила взгляд на брата — взгляд хозяйки, получившей в безраздельное пользование новую, очень личную игрушку.

— Спасибо, мама.

— Не за что, — Лариса махнула рукой. — Теперь иди, прими душ. Настоящий. А ты, — её голос, властный и не терпящий возражений, обратился к Сергею, — подойди. Поближе.

Сергей, всё это время стоявший на коленях, замершим истуканом, с затаённым дыханием впитывавший каждое слово, пополз к материнским ногам. Он остановился в почтительной позе, уткнувшись лбом в пол около её туфель.

— Подними голову. Смотри на меня.

Он подчинился. Его лицо было бледным, но глаза горели странным внутренним огнём — смесью стыда, возбуждения и жажды дальнейших откровений.

— Ты служил сестре сегодня утром? — спросила Лариса, глядя на него поверх чашки.

— Да, мама.

— Она объяснила тебе суть этого служения? Почему это правильно?

— Она сказала... что это для чистоты. Что так должен делать муж. Что это... ритуал.

— Она сказала верно, но поверхностно, — поправила его Лариса, ставя чашку. Её тон стал назидательным, глубоким, как у философа, открывающего ученику истину мироздания. — Серёжа, то, что ты начал постигать сегодня — это не просто «чистка». Это великая, древняя и глубоко мудрая концепция. Концепция мужчины-куколда.

Она выдержала паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе, обрести вес.

— Куколд — это не оскорбление. Это высшая форма любви, доверия и смирения, на которую способен по-настоящему сильный духом мужчина. Слабый мужчина ревнует, он трясется над женщиной, как над своей вещью, он боится, что её у него отнимут, потому что знает — он не достоин её. Он — раб своих инстинктов собственника. А сильный мужчина? Сильный мужчина понимает: настоящая женщина — существо прекрасное, желанное, божественное. Её красота и сексуальность — дар, который должен быть явлен миру. Ограничивать её, запирать в четырёх стенах для одного себя — это грех, это мелко и по-холопски.

Сергей слушал, заворожённый. Её слова ложились на благодатную почву, полируя и облагораживая ту смутную, тёмную мечту, что зародилась в нём утром.

— Мужчина-куколд, — продолжала Лариса, и в её глазах горел почти что миссионерский огонь, — это мужчина, который настолько уверен в силе своей любви, в прочности своего союза, что отпускает свою жену на волю. Он хочет, чтобы другие мужчины желали её, добивались её, наслаждались ею. Он находит в этом особую, острую радость — радость обладания самым желанным сокровищем, которым хотят обладать все. А потом... а потом она возвращается к нему. Не потому, что должна. А потому что хочет. Возвращается в его объятия, в его дом, который он для неё создал. И его величайшая честь, его высшее счастье — принять её. Принять всю, со следами этих чужих ласк, с запахом чужих страстей. И своим служением, своей лаской, своим... языком... — она произнесла это слово с особой, твёрдой интонацией, —. ..сделать её снова чистой для себя. Смыть всё лишнее. Оставить только её суть и свою безусловную преданность.

Она наклонилась к нему, и её парфюм, холодный и дорогой, окутал его.

— Ты чувствовал это сегодня? Чувствовал ту власть, то смирение и ту... странную, сладкую боль одновременно? Когда ты служил сестре?

— Да, — выдохнул Сергей. Его голос был хриплым от переполнявших его эмоций. — Чувствовал. Мне... мне понравилось. Я понял, что это... правильно.

— Конечно, правильно! — воскликнула Лариса, и её лицо озарилось почти материнской нежностью, смешанной с торжеством селекционера, выводящего идеальную породу. — Ты природный куколд, Серёжа. В тебе есть эта глубокая, истинно мужская способность — любить через служение, через отдачу, через радость за её, женщины, наслаждение. Это редкий дар. И мы с Катей поможем тебе его в себе развить, отточить, как алмаз.

Она протянула к нему руку, не для рукопожатия, а повелительным жестом.

— Когда-нибудь у тебя будет жена. Красивая, яркая, желанная. И твоей главной задачей, твоим священным долгом будет убедить её, попросить её, умолять её — быть такой. Дарить себя другим мужчинам. А потом возвращаться к тебе. Чтобы ты мог любить её так, как умеешь только ты — преданно, самоотверженно, очищающе. И в этом ты будешь самым счастливым мужем на свете. Потому что будешь знать свою истинную роль. Своё истинное место. Ты понял меня?

Слёзы благодарности и какого-то всепоглощающего прозрения выступили на глазах у Сергея. Всё встало на свои места. Его странные чувства, его готовность к унижению, его мечты — всё это оказалось не извращением, а высокой миссией. Его хвалили за это. Его направляли.

— Понял, мама! — сказал он громко, срывающимся голосом. — Понял всё! Я хочу этого! Я буду куколдом! Я буду счастлив!

— Умный мальчик, — прошептала Лариса. — Мой хороший, понимающий мальчик.

Сергей не мог сдержать порыва. Он не просто подошёл — он бросился к её ногам. Взяв в руки её ступню в изящной туфле, а потом, когда она снисходительно кивнула, сняв туфлю, он припал к её ноге. Он осыпал поцелуями её щиколотку, подъём, каждый палец, покрытый тонким капроном. Его поцелуи были страстными и благодарными.

— Спасибо... мама... спасибо, что открыли мне глаза... что воспитали во мне это... что позволили мне служить... — он бормотал, прижимаясь губами к её пятке.

Лариса Дмитриевна сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на эту сцену с безграничным удовлетворением. Она положила руку на его голову, как бы благословляя.

— Всё хорошо, сынок. Всё идёт по плану. Теперь иди. У тебя сегодня много работы. Обувь надо почистить, а потом приготовить всё для вечернего педикюра. Нашей гостье Ирине Константиновне так понравилось, что она заказала себе регулярные визиты.

Сергей, сияя, отполз на почтительное расстояние, встал на колени и поклонился.

— Слушаюсь, мама. Сейчас всё сделаю.

Он пополз выполнять приказы, а Лариса обменялась с вернувшейся Катей долгим, полным глубокого взаимопонимания взглядом. Их проект достиг новой, невероятной высоты. Они не просто сломали и подчинили парня. Они пересобрали его. И теперь у них был не просто слуга, а истинно верующий адепт. Адепт религии, жрецами которой были они сами.