Я стояла у двери, чувствуя, как пот уже скатывается по спине под блузкой. Три дня в этих серых трусах — они стали частью меня, тяжёлые, липкие, с запахом, который преследовал меня весь день в офисе. Каждый раз, когда я садилась на стул, ткань врезалась в кожу, напоминая: ты уже не та. "Я принесла их снова, — думала я, сжимая сумочку. — Не стирала. Специально. Потому что знаю: он вдохнёт эту вонь, и я сломаюсь от одной мысли, что он это любит. Эти мысли приходят тихо, как дым: сначала просто не помылась, потом не помылась два дня, потом три, и вот теперь я стою здесь, мокрая от предвкушения, и стыдно до дрожи в коленях, но именно этот стыд и держит меня на ногах".

Он открыл, не сказав ни слова. Взял за руку, завёл в комнату, где свет был только от настольной лампы. Я опустилась на колени сама — он даже не приказывал. Просто почувствовала, что так правильно. Он достал из моей сумки трусики — комок серой ткани, который уже не казался одеждой. Поднёс их к моему лицу. "Вдыхай. Медленно". Я вдохнула. Запах ударил густо: кисло-солёный мускус писи, тяжёлая землистость жопы, едкий аммиак мочи, всё смешанное, прогорклое, живое. Слёзы навернулись мгновенно. "Это я... вся я за три дня. И он заставляет меня нюхать это, как собаку. Стыдно до тошноты, но внутри огонь — от того, что он принимает эту мою грязь, как дар".

Он запихнул их мне в рот — ткань заполнила щёки, вкус солёный, вязкий, горьковатый. Слюна сразу потекла, смешиваясь с ними, усиливая всё. Потом он связал мне руки за спиной — ремни врезались в кожу, плечи заныли, но боль была приятной, как напоминание, что я уже не хозяйка себе. Он перевернул меня на живот, раздвинул ягодицы. Я чувствовала, как воздух холодит раскрытый анус, как запах оттуда поднимается вверх. Он плюнул — густая слюна упала прямо на кольцо, растеклась, тёплая, вязкая. "Хорошая девочка, — прошептал он. — Такая открытая для меня". Его язык вошёл — медленно, кончик сначала обвёл край, потом нажал, растянул, проник внутрь. Я чувствовала каждый сантиметр: теснота, тепло, скольжение по стенкам, лёгкое жжение, которое переходило в полноту. Он крутил языком, вылизывал, собирал вкус — землистый, мускусный, с привкусом старого пота и мочи. "Он ест мою жопу... после трёх дней... и я позволяю. Мысль об этом пришла ночью, когда я лежала одна и представляла, как его язык будет глубже, чем в прошлый раз. И вот теперь это происходит — давление, влажность, вкус, который он глотает, и от реализации так хорошо, что слёзы текут, а тело само подаётся назад, просит ещё".

Он вытащил язык, плюнул снова — слюна стекла внутрь, смешалась с моей внутренней влагой. Потом пальцы — два сразу, смазанные его плевком. Вошли резко, растянули кольцо сильнее, чем язык. Жжение, полнота, давление на стенки — я вскрикнула в ткань трусов во рту. Он двигал ими медленно, крутил, давил, выносил наружу запах, который заполнял комнату. "Пальцы в моей жопе... растягивают, заполняют, жжение переходит в кайф, давление на стенки отдаётся в пизде. Унижение от того, что он видит и нюхает всё это, но от того, что он делает это так жадно — оргазм подкатывает волнами, тихими, глубокими".

Он вытащил пальцы, засунул их мне в рот вместе с трусами — вкус моей жопы, его слюны, старой грязи. Я сосала, давилась, слёзы текли. Потом он встал надо мной, схватил меня за волосы — пряди натянулись, кожа головы заныла — и плюнул мне в лицо — густо, на губы, на щёки. Я открыла рот, глотнула. Он кончил — горячо, густо, струи легли на моё лицо, на грудь, на живот. Сперма была тёплой, вязкой, солоновато-горькой. Он размазал её по моей коже, смешал с моей слюной, с остатками его плевков. "Сейчас ты кончишь, — прошептал он. — От всего этого".

Он вошёл в меня — резко, глубоко, пизда была уже мокрой, готовой. Каждый толчок отзывался во всём теле: давление внутри, трение, тепло его члена, запах спермы, мочи, моей жопы — всё смешалось. Я чувствовала, как оргазм подкатывает не из клитора, а изнутри, из той самой точки, где унижение и сдача встречаются. Он ускорился, ударял сильно, и я кончила — не крича, а рыдая сквозь ткань во рту, тело содрогалось, волны шли от живота вверх, до горла, до макушки. Он кончил снова — внутри меня, горячие толчки заполнили, стекали по бёдрам, смешиваясь с моей влагой.

Мы лежали на полу — мокрые, воняющие, пропитанные друг другом. Трусики всё ещё во рту, руки связаны, лицо в сперме и слюне. В голове было тихо. Только одна мысль, спокойная, почти нежная:

"Я кончила от своей собственной грязи.

От того, что позволила ему всё это.

И мне никогда не было так хорошо.

Так страшно.

Так правильно".

Через месяц — пятая встреча.

Ещё ниже.

Потому что теперь я знаю: остановиться невозможно.