Жил в одном королевстве рыцарь по имени Элван. Не слава о его подвигах на турнирах или сила в бою составляли его суть, а одна-единственная добродетель — верность. Верность его прекрасной даме, леди Изабелле, жене могущественного и грозного герцога де Монфора. Он готов был тысячу раз сложить голову у ее ног, и сама мысль о ней наполняла его сердце тихим, священным трепетом.

Замок герцога жил своей шумной, иерархичной жизнью. С рассветом его каменные громады пробуждались гулом голосов, лязгом оружия со двора, где тренировались солдаты, и запахами из кухонь — дымом от очагов, ароматом свежеиспеченного хлеба и вареной солонины. В главном зале, под перекрестьями высоких готических окон, герцог творил суд, а вечерами за длинными дубовыми столами его вассалы пили густое вино, вспоминая былые походы. Но для Элвана весь этот мир существовал лишь как фон, как шумная рамка для тихого святилища — крыла с покоями леди Изабеллы.

Каждую ночь, когда в замке воцарялась тишина, прерываемая лишь мерными шагами патрулей на стенах да завыванием ветра в бойницах, Элван занимал свой пост у резных дубовых дверей опочивальни леди Изабеллы. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, в полном боевом облачении. Его латы, обычно сиявшие на солнце, здесь, в полумраке коридора, освещенного лишь дрожащим пламенем факела, отливали тусклым свинцом. Стоять там, слышать за дверью ее ровное дыхание или легкий шорох шелкового одеяния — вот что было для него высшей наградой. Он был ее тенью, ее безмолвным стражем, и в этой роли заключен был весь смысл его существования.

Однажды ночью, когда факелы в коридоре уже догорали и отбрасывали длинные, пляшущие тени, привычная тишина была нарушена. Не звуком шагов, а едва уловимым скрипом дверной петли. Элван замер. Дверь приоткрылась не настежь, а лишь на столько, чтобы пропустить человека. И этим человеком был не герцог, его господин, что находился в отъезде. Это был стройный, высокий мужчина в плаще, который, крадучись, вышел из покоев леди и растворился в темноте коридора, даже не взглянув на рыцаря.

В груди Элвана что-то разорвалось. Горячая волна ревности и гнева подкатила к горлу, сжимая его стальными тисками. Рука сама потянулась к эфесу меча. Один шаг, один крик — и он мог бы настичь негодяя, потребовать ответа. Но ноги его словно вросли в каменные плиты пола. Он был на посту. Он дал клятву охранять эту дверь, и покинуть ее значило предать свою службу, предать саму идею верности. Стиснув зубы до хруста, с глазами, полными жгучего стыда и боли, он остался стоять, впиваясь пальцами в латы. Он не сдвинулся с места.

На следующее утро леди Изабелла призвала его к себе в будуар. Воздух здесь был густ и сладок от аромата сушеных лепестков и дорогих восточных благовоний. Она сидела в позолоченном кресле у высокого стрельчатого окна, залитая солнечным светом, который играл в ее распущенных волосах, прекрасная, как всегда. Рядом на столике из слоновой кости стоял недопитый кубок с вином и валялась раскрытая книга с роскошными миниатюрами.

— Мне рассказали о вчерашней ночи, Элван, — начала она, и голос ее был сладок, как мед, но в уголках губ таилась насмешка. — Мне известно, что ты видел. И мне известно, что ты не сдвинулся с места. Твоя преданность службе выше личных чувств. Это восхитительно.

Элван молча склонил голову, не в силах вымолвить ни слова. Он видел отблеск солнца на паркетном полу из дубовых плашек, чувствовал на себе ее спокойный, изучающий взгляд.

— И за эту преданность, — продолжала леди Изабелла, жестом подзывая служанку, — я желаю оказать тебе честь. Отныне ты — мой фаворит. Мой самый верный рыцарь.

Служанка подала ей изящную шкатулку из черного дерева. Леди Изабелла открыла ее и извлекла пару искусно сделанных оленьих рогов, отполированных до ослепительного блеска, инкрустированных извивами серебра.

— Я дарю тебе их, — сказала она, протягивая рога Элвану. — Ты будешь носить их на своем шлеме. Пусть все знают о моем особом к тебе расположении.

Элван взял тяжелый, холодный дар. В ушах стучала кровь. Он понимал весь унизительный, ядовитый смысл этого подношения. Он не был ее мужем, но эти рога были символом, понятным каждому в королевстве. Но в его преданном сердце нашлась изощренная лазейка: раз она дарит ему это, значит, она ценит его. Значит, он ей не безразличен. Значит, даже в своем позоре он удостоен ее внимания. На его лице появилась улыбка — горькая и в то же время искренняя.

— Благодарю вас, моя госпожа, — прошептал он. — Это высокая честь.

Изабелла улыбнулась, словно кошка, сытая и довольная. Она медленно, с грацией хищницы, откинулась в кресле и, приподняв подол своего шелкового платья, обнажила ступню. Нога ее была удивительно бела, с высоким подъемом и изящными пальцами, отполированными, как мрамор. Она была босой.

«Целуй ногу Дамы своего сердца, мой верный рыцарь, — повелела она мягко, но с непререкаемой властью в голосе. — В знак благодарности за мой дар».

Сердце Элвана замерло, а затем забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Весь его мир сузился до этой бледной, прекрасной ноги. Он не видел ни богатых гобеленов на стенах, ни солнечного света за окном. Только ее. Он медленно, словно находясь в трансе, опустился на колени. Казалось, он падает с высокой башни. Каменные плиты холодно встретили его колени, даже сквозь стальные наколенники. Он склонился в низком, подобострастном поклоне, его шлем почти коснулся пола. В его движении не было страсти, лишь обожание, смешанное с горечью и рабским поклонением.

Он протянул руку, но не посмел коснуться. Его пальцы дрожали. Затем он наклонился еще ниже и губами, сухими от волнения, с трепетом, доходившим до святотатства, прикоснулся к ее ноге. Он поцеловал нежную, прохладную кожу у основания ее пальцев, вдыхая тонкий аромат лаванды и ее соблазнительной женской плоти. В этом прикосновении была вся его жизнь, вся его вера, вся его сломанная гордость. Он целовал ее ногу с чувством глубокого унижения, которое, в извращенном парадоксе его души, возносило его на седьмое небо блаженства. Это был поцелуй раба, признающего свою владычицу, поцелуй грешника, припадающего к святыне, которую он никогда не сможет по-настоящему обладать. Он задержался на мгновение, чувствуя под губами биение ее пульса, и этот миг для него был вечностью.

С тех пор жизнь Элвана обрела новый, странный и мучительный ритм. Он по-прежнему стоял на страже у дверей ее опочивальни. Теперь на его шлеме красовались те самые рога, блестевшие в свете факелов, как насмешливые короны его позора. Он слышал за дверью сдержанный смех, шепоты, шаги, которые принадлежали другим мужчинам. И каждый раз, когда дверь открывалась и оттуда выходил очередной фаворит — то румяный капитан стражи, то юный трубадур с томным взором, — Элван замирал по стойке «смирно», глядя прямо перед собой, сжимая свою боль глубоко внутри, словно драгоценный и ядовитый талисман.

А утром он являлся на поклон к леди Изабелле. Он преклонял колено перед ее ложем, брал ее тонкую, бледную руку и с благоговением целовал ее. Затем он склонялся еще ниже, касаясь лбом пола, и целовал край ее шелкового платья, ее туфельки, показывая свою верность и преданность.

— Ты мой самый верный рыцарь, Элван, — говорила она, ласково проводя босой ногой по его склонённому шлему с рогами, словно гладя ручного зверя. — Твоя верность заслуживает награды. Целуй ногу!

И вновь Элван приникал к ее стопе с тем же пылом и тем же самоуничижением, находя в этом акте покорности и свое падение, и свое возвышение.

— Верность — это лучшее качество рыцаря! — провозглашала Изабелла и отпускала Элвана с милостивой улыбкой.

И он верил в ее слова. В его изуродованной любви и искаженной чести это было единственной истиной, которая у него оставалась. Он был верен. А значит, его жизнь имела смысл. Даже если этим смыслом была охрана двери, за которой его сердце разбивалось снова и снова, а утром он целовал ногу той, что безжалостно его калечила.

***

Последующий месяц стал для Элвана чередой болезненных озарений, каждое из которых приносило одновременно муку и странное наслаждение.

Той же ночью, после дарования рогов, он впервые стоял на посту с новым украшением на шлеме. Большой вес не только физически давил на голову, но и казался видимым всем, хотя коридор был погружен в полумрак. Когда через два часа дверь вновь приоткрылась и из покоев вышел капитан стражи Роланд — мужчина грубоватой красоты с рыжей бородой — он остановился перед Элваном.

«Неплохие рожки, мальчик», — пробурчал он, похлопывая по одному из рогов латной рукавицей. Звук металла о металл прозвенел унизительно чистым звоном. Капитан ухмыльнулся, поправил пояс, на котором болтался кинжал с инкрустированной рукоятью — подарок Изабеллы, как знал Элван — и скрылся в темноте.

Элван не шелохнулся, но внутри все сжалось. Он слышал, как за дверью движется вода в тазу, легкие шаги босых ног по ковру. Его воображение, всегда прежде рисовавшее невинные картины сна леди, теперь мучительно живо представляло детали: как Роланд снимает с нее ночную рубашку, как его загорелые руки контрастируют с белизной ее кожи, как...

Он прервал поток мыслей, уставившись в стену. Верность. Он должен быть верен своему посту.

Утром церемония повторилась, но с новыми оттенками. Изабелла приняла его в своей уборной. Она сидела за туалетным столиком из темного дерева, отражаясь в полированном серебряном зеркале. На ней был только тонкий шелковый пеньюар телесного цвета, сквозь который угадывались очертания ее тела — округлости груди, линия талии. Ее волосы, еще распущенные, падали золотистыми волнами на плечи.

«Подойди, Элван», — сказала она, не оборачиваясь, наблюдая за ним в зеркало.

Он приблизился, опустившись на одно колено. Запах ее утреннего тела — теплый, с нотками сонного пота и дорогого мыла с лепестками роз — ударил ему в нос. Его латы внезапно показались неуклюжими и грубыми в этой женской, интимной атмосфере.

«Помоги мне», — протянула она ему гребень из слоновой кости. — «Расчеши».

Рука его дрогнула, когда он взял гребень. Он встал позади нее, осторожно начал проводить зубцами по ее волосам. Шелковистые пряди скользили между его пальцами, перебирать их было подобно прикосновению к самой роскоши. В зеркале он видел ее лицо — полуприкрытые глаза, легкую улыбку на губах. Видел, как пеньюар приоткрылся на груди, обнажив верхнюю часть молочной железы, нежно-розовый сосок.

«Сильнее», — прошептала она. — «Не бойся, я не сломаюсь».

Он стал расчесывать увереннее, наслаждаясь этой двусмысленной близостью. Потом она взяла у него из рук гребень и, повернувшись, провела его тыльной стороной по его щеке, под шлемом.

«Ты был хорошим мальчиком прошлой ночью. Стойким. Капитан Роланд сказал, что ты даже глазом не моргнул». Голос ее был ласковым, как у матери, хвалящей ребенка, но в глазах светилась хищная искорка.

Она откинулась на спинку стула, медленно закинув одну ногу на другую. Шелк съехал еще выше, обнажив почти всю длину ее ног. Они были идеальны — с тонкими лодыжками, изящными икрами.

«Моя награда», — просто сказала она.

Элван опустился на колени. На этот раз он позволил себе больше. Сначала он поцеловал кончики ее пальцев, потом медленно, почти с молитвенным трепетом, провел губами по подъему стопы, чувствуя под кожей тонкие косточки. Он целовал ее лодыжку, двигаясь вверх, к икре. Его дыхание стало прерывистым. Он слышал, как она тихо вздохнула.

«Довольно», — сказала она, но не отодвинула ногу. — «На сегодня. Теперь можешь поцеловать подол».

Он приник лицом к шелку между ее ног, где ткань была теплой и влажной от ее тела. Его поцелуй там длился дольше, чем следовало.

Так установился новый ритуал. Каждое утро он приходил к ней, и каждый раз испытание становилось изощреннее, а его унижение — глубже, и от этого — слаще.

Однажды она заставила его снять латные рукавицы и своими обнаженными руками помассировать ее ступни, смазанные ароматическим маслом. Он разминал каждый палец, свод, пятку, а она тихо стонала от удовольствия, полулежа на кушетке с закрытыми глазами. Потом, не открывая их, сказала: «Теперь вытри». И поднесла к его лицу свою ногу, с которой стекали капли масла. Он вытер их губами и языком, соленый вкус ее кожи смешивался со сладким ароматом жасмина.

В другой раз, вернувшись с ночной охоты, герцог устроил в большом зале пир. Изабелла, сидевшая рядом с мужем на высоком месте, поймала взгляд Элвана, стоявшего у колонны в полном облачении с рогами на шлеме. Под столом, скрытая скатертью, ее босая нога нашла его закованную в сталь голень и медленно повела вверх, к бедру. Он замер, чувствуя, как по телу разливается жар, совершенно не соответствующий холодной стали лат. Она играла пальцами ноги по сочленениям его доспехов, словно изучая его сокровенную геометрию, пока герцог громогласно рассказывал о том, как загнал оленя. Никто не видел. Это было их тайное, похабное причастие.

Но самая изощренная пытка ждала его ночью. Пост у двери стал настоящим адом. Теперь его воображение, подпитанное утренними близостями, рисовало не просто абстрактные картины, а конкретные, подробные сцены. Он узнавал голоса, входящие к ней: молодой паж с мелодичным смехом, пожилой, но крепкий камергер с хрипотцой, даже странствующий монах-проповедник, чьи речи о смирении плоти неделю назад звучали под сводами замковой часовни.

Элван научился различать звуки. Тихий смех, затем шорох одежды, падающей на пол. Стук деревянных бус четок о каменный пол — это был монах. Потом — скрип кровати, ритмичный, навязчивый. Иногда — приглушенные стоны Изабеллы, те самые, что он слышал, когда целовал ее ногу, но теперь они были вызваны другим. Он стоял, сжимая рукоять меча так, что на ладони оставались следы от узоров, и молился, чтобы звуки поскорее закончились, и в то же время боялся тишины, которая означала, что вот-вот дверь откроется и появится очередной счастливчик.

Однажды ночью дверь приоткрылась не для того, чтобы выпустить гостя. Изабелла выглянула сама. На ней был полупрозрачный пеньюар, сквозь который ясно читались все прелести ее тела. Волосы были растрепаны, на щеках играл румянец.

«Элван, войди», — сказала она тихо.

Сердце его упало и взлетело одновременно. Он колебался, нарушая впервые свое железное правило.

«Я... я на посту, миледи».

«Это приказ твоей госпожи», — улыбнулась она. — «Или ты отказываешься повиноваться?»

Он вошел. Воздух в опочивальне был густым, влажным, пахнущим сексом, потом и ее духами. На огромной кровати лежал юный трубадур, полностью обнаженный, прикрытый лишь краем простыни. Он смотрел на Элвана с ленивым, пресыщенным интересом.

«Подойди сюда, мой верный рыцарь», — сказала Изабелла, отступая к кровати. — «Стань на колени здесь».

Он сделал, как велено, опустившись на ковер у самого ложа. Трубадур усмехнулся.

«А теперь смотри», — прошептала Изабелла, подходя к трубадуру. — «Смотри, как служит мне тот, кто по-настоящему мне предан».

И она опустилась на колени перед трубадуром, взяла его член в свой рот. Элван видел все: ее щеки, втягивающиеся от усилий, движение ее головы, выражение блаженства на лице юноши. Она делала это нарочито медленно, театрально, бросая на Элвана взгляды, полные вызова. Его тошнило от унижения, но его тело предательски реагировало. Он чувствовал, как наливается кровью между ног, как его латы становятся тесными в этом месте. Он не мог отвести глаз.

Потом она отпустила трубадура, облизнула губы и подошла к Элвану.

«Ты видишь? Он дает мне мимолетное удовольствие. Но ты... ты даешь мне нечто большее. Ты даешь мне власть. И за это...» Она поднесла к его губам пальцы, влажные от слюны и чего-то еще. «...за это ты получишь свою награду».

И он, закрыв глаза, слизал с ее пальцев все, что на них было, вкушая самое горькое и самое сладкое унижение.

На следующее утро ритуал был особенно долгим. Она заставила его целовать не только ноги, но и внутреннюю сторону бедер, где кожа была самой нежной, а запах — самым концентрированным и животным. Он делал это с исступлением маньяка, а она гладила его по шлему с рогами, приговаривая:

«Да, ты мой. Мой верный пес. Мой рыцарь с рогами. И помни: именно потому, что ты никогда не войдешь в меня, как они, ты будешь принадлежать мне больше любого из них. Твоя верность — это твои цепи. И они прекрасны».

Элван верил. Верил всем сердцем. Когда он выходил от нее, его глаза сияли слезами благодарности и экстатической преданности. Он охранял ее дверь, носил рога, целовал ее ноги и вкушал остатки удовольствий других мужчин с чувством, что именно это и есть высшее предназначение рыцаря — быть вечным стражем порога, на котором разбивается его сердце, и находить в этих осколках свое совершенное, болезненное блаженство.

Он был верен. А значит, был счастлив.