Мартин был шляхтичем небогатым, но гордым. Его родовое гнездо — деревянная усадьба с колоннами, покосившимися от времени, — тонуло в вишневых садах где-то под Кельцами. И все в нем было гордостью, даже его беда — ревность, которая точила душу, как червь спелое яблоко. Он любил свою жену Ядвигу, дочь соседа-землемера, любовью жгучей, почти болезненной. Каждый ее взгляд, брошенный в сторону другого, каждый безобидный смех в общении с соседями на летних гуляньях были для него каплей яда.

Он мучил ее и себя бесконечными расспросами, которые начинались за ужином, при тусклом свете керосиновой лампы, отражавшейся в потемневшем от старости фамильном серебре: «О ком ты думала, глядя в окно? Кто этот взгляд у тебя вызвал?» Ядвига, девушка с тихим нравом и ясными, как вода в лесном озере, глазами, терпела, утешала, клялась в верности. Но чем искреннее были ее клятвы, тем сильнее разгорался в нем странный, извращенный огонь.

Однажды ночью, сидя с ней у камина, где потрескивали смолистые поленья, он схватил ее за руки — тонкие, изящные руки пианистки, — так, что побелели костяшки его пальцев.— Я должен знать, — прошептал он хрипло, и тень от его фигуры гигантской и трепещущей металась по стенам, заставленным книжными шкафами, — сильна ли моя любовь. Я... я хочу увидеть тебя в объятиях другого.

Ядвига отшатнулась, будто он плеснул ей в лицо кипятком.

— Ты сошел с ума, Мартин! Это грех и безумие!

— Нет! — воскликнул он. — Это единственный путь! Я хочу дойти до дна своей ревности, пронзить ее сердце, чтобы увидеть, что останется. Останется ли любовь? Или одна лишь черная желчь? Сделай это для меня. Прошу тебя.

В его глазах горела такая искренняя, почти детская мольба о жестоком эксперименте, что Ядвига онемела от ужаса. Она отказалась, конечно. Но Мартин возвращался к своей просьбе снова и снова, словно заклиная и ее, и себя.

Прошло несколько месяцев. Ядвига изменилась. Ее тихий смех за чаепитием с вишневым вареньем стал слышаться реже, а в глазах появилась тень, которую Мартин с болезненной радостью тут же заметил. Он не спрашивал, он уже знал. Его просьба, его безумная молитва была услышана.

Лекарь Збышек появлялся в их доме под благовидным предлогом — якобы для консультации по поводу старой хвори матери Мартина. Он был молод, пахнет не духами, а карболкой и свежими травами, привозил из Варшавы новые журналы и рассказывал городские сплетни. Его улыбка была легкой, а пальцы — длинными и ловкими, и когда он однажды поправил шаль на плечах Ядвиги, Мартин увидел, как по телу жены пробежала сдерживаемая дрожь.

И вот, тат случай, когда Мартин уехал в Варшаву. Он вернулся на день раньше, его пролетка подъехала бесшумно по дорожке посыпанной песком. В доме было тихо, но из-за двери спальни доносились приглушенные звуки. Сердце его не заколотилось, а, казалось, замерло, превратившись в комок льда. Он подкрался и заглянул в щель между дверью и косяком.

Спальня была залита мягким светом лампы под абажуром, отбрасывающим на стены танцующие тени. Ядвига стояла на коленях на перине, опершись локтями о дубовую спинку кровати. Ее распущенные волосы, цвета спелой ржи, скрывали лицо. За ней, плотно обняв ее за бедра, стоял Збышек. Его сюртук был брошен на стул, жилет расстегнут. Он был поглощен ею, его тело двигалось с настойчивой, животной силой. Ядвига извивалась, и ее стоны, которые Мартин никогда не слышал в их совместной жизни, были не криками страсти, а скорее глухими, задыхающимися рыданиями плоти, освобожденной от оков. Ее пальцы впились в резное дерево кровати, суставы побелели. Лекарь наклонился, губами коснулся ее обнаженного плеча, и она вздрогнула, издав новый, пронзительный стон. В этом было что-то одновременно постыдное и бесконечно живое, дикое проявление жизни, которую Мартин сам же и вытолкнул из душных рамок своей ревности.

Мартин осторожно, на цыпочках, отошел от двери. Не он вышел из дома и уехал. Ещё на день.

Мартин ждал бури в своей душе. Ждал, когда проснется зверь, когда черная ярость затмит разум и заставит его схватиться за пистолет, чтобы мстить. Он прислушивался к себе, замирая, ожидая острой боли, мук ревности.

Но боль не приходила. Вместо нее пришло странное, щемящее спокойствие. На следующий день он вернулся как положено в срок. А вечером, когда они сидели в горнице у камина, он посмотрел на Ядвигу — посмотрел пристально. Он увидел не объект своей болезненной страсти, а живую женщину, которую он замучил своими подозрениями и сам довёл до измены. И в его сердце не поднялась ревность. Поднялась волна такой нежности и такой благодарности, что он опустился перед ней на колени.

— Спасибо тебе, — тихо сказал он, глядя на ее руки, сложенные на коленях.

Ядвига испуганно смотрела на него, ожидая насмешки или гнева.

— За что? — прошептала она.

— Ты открыла мне глаза. Я просил тебя о жестокости, думая, что это испытание для меня. А ты подарила мне исцеление. Я смотрел в бездну своей ревности и увидел на дне не тьму, а свет. Твой свет. Я думал, что ревность — это доказательство любви. А оказалось, что любовь сильнее ревности. Сильнее всего. Прости меня...

Он склонился еще ниже. Его большая, сильная рука с невероятной бережностью обхватила ее щиколотку. Ядвига замерла. Он приподнял ее ногу. Стопа была узкой, с высоким подъемом, бледной и холодной. Он почувствовал под губами тонкую, почти фарфоровую кожу, легкую шероховатость от прохладного воскового пола. Его поцелуй был не страстным, а благоговейным, глубоким, как обет. Он прикоснулся губами сначала к подушечкам под пальцами, потом к нежной впадине свода стопы, ощущая ее легкий вздрагивание, и, наконец, к самой пятке. Это был поцелуй не мужчины к женщине, а пилигрима к святыне — полный смирения, обожания и бесконечной благодарности.

— Клянусь тебе, — голос Мартина был тверд и ясен, — я больше никогда не ревную тебя. Отныне мой удел — не мучить тебя подозрениями, а благодарить за каждый твой взгляд. Я буду целовать твои босые ноги и туфли, как целуют святыню, не требуя ничего взамен. Моя любовь наконец-то свободна.

Ядвига медленно протянула руку и коснулась его волос. В ее глазах стояли слезы — но это были слезы облегчения. Она не сказала ни слова. Ничего не объяснила и не стала просить прощения. В этом не было нужды. Эксперимент был окончен. И он, как ни странно, удался. Горькое лекарство, которое приготовил для него заезжий весёлый лекарь, подействовало. Любовь, пройдя через ад ревности, не сгорела, а закалилась, став тихой, прочной и бесконечно благодарной.

И Мартин сдержал свое слово. Это стало их новым, странным и священным ритуалом. Каждое утро, когда Ядвига, спускаясь с кровати, босыми ногами ступала на прохладный пол, он уже был рядом. Он не говорил ничего, просто опускался на колени и губами касался ее стопы. Иногда, когда она читала вечером у камина, он брал ее ногу на свои колени, согревал своими ладонями и снова целовал. Сначала Ядвига смущалась, отводила взгляд, но постепенно этот жест стал для нее таким же естественным, как утренний свет в окне. Это был не жест собственника и не поклонника, а жест хранителя. Он целовал следы ее шагов по дому, ее усталость, ее жизнь, которую он поклялся беречь от самого себя — от своего прежнего, темного «я». И Ядвига, чувствуя прикосновение его губ, понимала, что прощена без слов, и что эта странная, исцеляющая нежность крепче всех страстей на свете. А лекарь Збышек навсегда остался в прошлом, как горькое, но необходимое лекарство, которое, исполнив свою роль, больше не нужно ни больному, ни тому, кто его прописал.

***

Вечер после признания Мартина прошел в непривычной тишине. Ядвига молча приняла его странное поклонение, ее тело все еще помнило вчерашнюю близость с Збышеком — смесь стыда, запретного наслаждения и освобождения. Когда губы Мартина коснулись ее стопы, по телу пробежала волна противоречивых чувств: недоумение, облегчение, а потом — неожиданная теплота.

На следующее утро Мартин проснулся раньше. Он лежал и наблюдал, как первый свет осеннего солнца пробивается сквозь щели ставней, освещая профиль спящей Ядвиги. Ее губы были слегка приоткрыты, на шее виднелось едва заметное покраснение — след вчерашних страстей. Раньше такая деталь свела бы его с ума, заставила бы требовать объяснений. Теперь же он просто смотрел, отмечая, как эта деталь делает ее живой, реальной, отдельной от него.

Она проснулась под его взглядом. На мгновение в ее глазах мелькнул испуг, но он погас, когда Мартин молча склонился и, как обещал, коснулся губами ее стопы. Его губы были теплыми и сухими. Этот поцелуй длился дольше, чем вчерашний — Мартин вдыхал запах ее кожи, смешанный с ароматом льняного белья и едва уловимой горьковатой ноткой мужского пота, не его. Но и это не вызвало в нем бури.

— Я принесу тебе завтрак, — тихо сказал он, поднимаясь.

Так начались их новые дни.

Осенние вечера

Осень в польской глубинке была дождливой и меланхоличной. Вишневые сады вокруг усадьбы стояли оголенные, их черные ветви хлестали по оконным стеклам во время ветров. Но внутри дома поселился необычный покой.

Однажды вечером, когда Ядвига сидела в кресле у камина, задумчиво перелистывая ноты Шопена, Мартин подошел и без слов опустился на ковер перед ней. Он взял ее левую ногу, осторожно снял туфлю, потом шелковый чулок. Его пальцы, обычно такие сильные и резкие в жестах, теперь двигались с хирургической нежностью.

— Твои ноги холодные, — прошептал он, растирая их ладонями.

Ядвига не сопротивлялась. Она наблюдала, как огонь камина играет на его темных волосах, на резком профиле. Его внимание было столь полным, что начинало пробуждать в ней что-то забытое. Тело, недавно познавшее иную страсть, отзывалось на эту новую, странную ласку.

Мартин поднес ее стопу к лицу. Он не просто целовал — он изучал. Его губы скользили по каждой косточке, по нежному своду, по уязвимой пятке. Языком он коснулся чувствительной кожи между пальцев, и Ядвига невольно вздрогнула, издав тихий звук.

— Прости, — тут же сказал он, но в его голосе не было раскаяния, только внимание.

— Нет... ничего, — прошептала она, чувствуя, как тепло разливается от того места, которого коснулся его язык.

Он продолжил, теперь уже сознательно ища те места, которые заставляли ее реагировать. Когда он взял в рот ее мизинец, осторожно посасывая его, Ядвига откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза. В памяти всплыли другие руки, другие губы — грубые, требовательные, пахнущие карболкой и мужским желанием. Но эти... эти были преданными. И в этой преданности была своя, странная эротика.

Зимнее утро

Зима пришла рано. В одну из декабрьских ночей выпал снег, и утром мир за окнами был белым и безмолвным. Мартин разжег камин в спальне, прежде чем разбудить Ядвигу.

Она проснулась от поцелуя на лодыжке. Открыв глаза, увидела его склонившимся у кровати. Он держал в руках таз с теплой водой.

— Позволь мне, — сказал он.

Он опустил ее ноги в воду. Она была ароматизирована лавандой и розмарином — травами, которые он сам собрал и высушен прошлым летом. Его пальцы массировали ее ступни под водой, разминая каждый мускул, каждую связку. Вода плескалась тихо, смешиваясь с треском поленьев в камине.

Затем он вытер ее ноги мягким полотенцем, нагретым у огня. Его движения были методичными, почти ритуальными. Когда кожа стала сухой и розовой от тепла, он начал целовать — сначала тыльные стороны стоп, где проступали голубоватые вены, потом подошвы.

Ядвига наблюдала за ним, и постепенно страх сменился любопытством, а потом — чем-то вроде благодарности. Его преклонение было абсолютным. И в этой абсолютности было что-то освобождающее. Ей не нужно было играть роль верной жены, не нужно было оправдываться или скрывать. Он принимал ее всю — даже ту часть, что принадлежала другому.

Однажды, когда его губы коснулись особенно чувствительного места на своде стопы, она не сдержала тихого стона. Мартин замер, потом поднял на нее глаза.

— Можно? — спросил он, и в его взгляде была не просьба о позволении остановиться, а просьба продолжить.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

Он продолжил, теперь уже сознательно вызывая в ней ответную реакцию. Его язык скользил по коже, зубы осторожно покусывали пятку, пальцы массировали лодыжку. Ядвига чувствовала, как волны удовольствия поднимаются от стоп вверх, к бедрам, к животу. Ее дыхание участилось, пальцы вцепились в покрывало.

Мартин заметил это. Он видел, как розовеет ее кожа, как поднимается и опускается грудь под тонкой ночной рубашкой. Но он не перешел границы, которую сам себе установил. Он продолжал поклоняться ее ногам, как святыне, наслаждаясь ее откликом, но не требуя большего.

Когда он закончил, подняв голову, его губы были влажными, глаза темными и серьезными.

— Спасибо, — прошептал он странную благодарность за то, что позволила ему дарить ей удовольствие.

Весеннее пробуждение

К весне их ритуал эволюционировал. Ядвига начала участвовать в нем сознательно, даже инициативно. Однажды, возвращаясь с прогулки по только что оттаявшему саду, она намеренно запачкала ноги землей. Зайдя в дом, она прямо с порога посмотрела на Мартина.

Он понял без слов. Принес таз с водой, опустился на колени в прихожей. Сначала он смыл грязь теплой водой и мягкой губкой, потом вытер полотенцем. Но вместо того чтобы закончить, как обычно, он задержался, целуя каждую только что очищенную часть кожи, как будто очищал не водой, а губами.

— Ты пахнешь весной, — сказал он, прижимаясь лицом к ее стопе. — Землей, жизнью.

Его дыхание было горячим на ее коже. Ядвига положила руку на его голову, пальцы вплелись в волосы. Это был первый раз, когда она ответила на его ласку столь явно.

— Мартин, — тихо сказала она.

Он поднял голову, глаза полные вопроса.

— Веди меня в спальню, — прошептала она.

Он замер, пораженный. Потом медленно поднялся, все еще держа ее руку. В спальне он остановился, не зная, что делать дальше. Их интимная жизнь прекратилась после того вечера с Збышеком.

Но Ядвига взяла инициативу. Она привлекла его к себе, поцеловала впервые за многие месяцы. Поцелуй был нежным, исследующим. Потом она легла на кровать и посмотрела на него.

— Люби меня, — сказала она просто. — Но не как прежде. По-новому.

Мартин подошел к кровати, но вместо того чтобы лечь рядом, снова опустился на колени. Он целовал ее ноги, лодыжки, икры, поднимаясь все выше. Каждый поцелуй был вопросом и получил ответ в виде вздоха, дрожи, движения ее тела.

Когда его губы достигли внутренней стороны бедер, Ядвига застонала, но не от страха или стыда, а от желания, чистого и простого. Он поднял на нее глаза, ища разрешения. В ее взгляде он увидел не тень другого мужчины, а себя — принятого, прощенного.

Он любил ее медленно, почти благоговейно, все время помня свое обещание. Это была не страсть собственника, а дарение, служение. И Ядвига, принимая его, чувствовала, как последние стены между ними рушатся. Ее тело, познавшее грубую страсть Збышека, теперь открывалось для другой — глубокой, исцеляющей.

После, лежа в его объятиях, она спросила:

— Ты больше не думаешь о нем?

Мартин помолчал.

— Думаю, — честно ответил он. — Но не с ревностью. Он был лекарством, горьким, но нужным. Как хирург, который режет, чтобы исцелить. Я благодарен ему.

Ядвига прижалась к нему сильнее. В ее глазах стояли слезы, но впервые за долгое время — слезы счастья.

Летний вечер

Прошло ровно год с того дня, когда Мартин заглянул в щель двери и увидел свою жену с другим. Лето снова было в разгаре, вишни в саду созрели, наполняя воздух сладким, чуть терпким ароматом.

Они сидели на террасе, пили чай с тем самым вишневым вареньем. Ядвига смеялась — тихо, но искренне. Мартин смотрел на нее, и в его глазах не было ни капли прежней муки.

Вечером, когда они готовились ко сну, Ядвига сделала нечто неожиданное. Она опустилась перед ним на колени.

— Что ты делаешь? — удивился Мартин.

— Год назад ты поклялся целовать мои ноги, — тихо сказала она. — Ты сдержал клятву. Теперь моя очередь.

Она взяла его ступню, поднесла к губам и поцеловала — так же нежно, как он целовал ее все эти месяцы.

— Я клянусь хранить твое доверие, — прошептала она. — И твое сердце.

Мартин не сдержал слез. Они текли по его щекам тихо, очищающие. Он поднял ее, обнял, и они стояли так долго, слившись в одном порыве.

Потом он все же опустился на колени и завершил их ежедневный ритуал — поцеловал ее стопу. Но теперь это был не жест поклонения, а символ взаимности, союза, заново рожденного из пепла ревности.

Лекарь Збышек остался в прошлом, как и темная страсть Мартина. Осталась только любовь — странная, исцеленная, настоящая. И каждый поцелуй на босых ногах был ее подтверждением, молитвой и благодарностью одновременно.