В одном из далеких королевств, утопающем в зелени холмов и синеве озер, правила королева Милена. Рядом с ней всегда был король Томаш, чье правление было столь же спокойным, сколь и подчиненным. С самого начала их брака Милена, женщина с волей из закаленной стали, взяла бразды правления не только в королевстве, но и в семье в свои руки. Для всех придворных было привычным зрелищем, как могущественный король Томаш, едва завидя супругу, опускался на одно колено, склонял голову и почтительно целовал протянутую руку. Он никогда не садился за совет, пока королева не займет свое место, и каждое его решение было лишь эхом ее приказов. «Мой муж — моя правая рука, — говаривала Милена, — но рука не должна думать сама за себя». Таким же — послушным, смиренным и признающим главенство женщины — она хотела видеть и своего сына, принца Элиана.

Перебрав всех знатных девиц королевства, королева отчаялась найти сыну пару, которая вытащила бы его из раковины. И вот слух донес до нее весть о принцессе Изабелле из соседних земель. Молва живописала Изабеллу как женщину ослепительной красоты, неукротимого нрава и с пикантной репутацией, полной рискованных развлечений и поклонников.

«Идеально! — воскликнула королева, выслушав придворных. — Именно такая жена сможет растормошить его натуру! Она научит его жизни, страсти, умению любить и подчиняться жене... или, по крайней мере, быть интересным». Король, человек мягкий и во всем полагавшийся на супругу, лишь вздохнул и согласился. Принцесса Изабелла, казалась идеальным инструментом для перековки наследника.

Свадьба была пышной. Элиан, очарованный яркой красотой Изабеллы, сиял от счастья. Он видел в ней воплощение всего, чего ему не хватало, и надеялся, что рядом с ней он станет лучше. Принцесса отвечала ему томными улыбками, но в ее глазах плескалось не терпение, а предвкушение какой-то своей, особой игры.

Когда пир закончился, и гости разошлись, молодожены удалились в свои покои. Но едва дверь закрылась, в опочивальне появились двое статных кавалеров, гости со свиты Изабеллы. Прежде чем Элиан успел удивиться, в комнату вошли две суровые фрейлины королевы-матери, которых он знал с детства.

«Что происходит?» — пробормотал принц.

Изабелла, уже расположившаяся на широком ложе, лишь усмехнулась: «Начинается твое воспитание, мой милый супруг».

В тот же миг фрейлины, сильные и невозмутимые, схватили Элиана. Он попытался вырваться, но их хватка была железной. Его поволокли к массивной дубовой скамье, обитой темной кожей, с специальными ремешками для фиксации рук и ног. Сердце Элиана бешено заколотилось, в горле встал ком. Он умоляюще посмотрел на мать, появившуюся в дверях, но во взгляде королевы он увидел лишь холодное, оценивающее одобрение.

«Не сопротивляйся, сын мой, — строго сказала Милена. — Боль и смирение — лучшие учителя для будущего короля».

Его грубо наклонили, прижали к прохладной коже скамьи. Ремешки с резкими щелчками затянулись на его запястьях и лодыжках, лишая малейшей возможности двинуться. Стыд пылал на его щеках, когда с него стащили штаны, обнажив ягодицы. Одна из фрейлин, Гертруда, женщина с бесстрастным лицом и руками кузнеца, взяла длинный, гибкий и тонкий кнут из черной кожи.

Первый удар обрушился с оглушительным хлопком. Обжигающая боль пронзила все его существо. Элиан вскрикнул. Второй удар последовал незамедлительно, оставляя на коже багровую полосу. Третий, четвертый... Счет потерялся. Мир сузился до свиста кнута, взрывов боли и собственных рыданий.

«Терпи, — снова прозвучал спокойный голос королевы-матери. — Стань сильнее. Прими свою участь».

Принц зажмурился, пытаясь уйти в себя, но тут до его ушей донеслись другие звуки: смех Изабеллы, страстные вздохи, шепот.

Пока над ее мужем совершали обряд смирения, Изабелла и не думала скучать. Она полулежала на ложе, подобно римской патрицианке, а двое ее кавалеров, словно преданные рабы, осыпали ее тело поцелуями и ласками. Один из них, высокий брюнет, склонился к ее шее, его руки скользили по шелку ее платья, обрисовывая формы. Другой, рыжеволосый и дерзкий, целовал ее ноги, медленно продвигаясь выше по бедрам. Изабелла томно потягивалась, ее пальцы вплетались в волосы рыжего кавалера, направляя его, тихие стоны удовольствия вырывались из ее полуоткрытых губ. Она смотрела поверх голов своих любовников прямо на сцену экзекуции, и в ее глазах плясали огоньки возбуждения и торжества. Это был спектакль, поставленный специально для Элиана, где боль и унижение смешивались с наслаждением и властью.

Наконец, кавалеры, поклонившись Изабелле, удалились. Фрейлины развязали ремни. Элиан, дрожа как в лихорадке, едва удержался на ногах. Зад горел огнем, каждая мышца тела предательски подрагивала.

«Подойди, — властно сказала Милена. — Целуй ноги своей жене и Госпоже».

И тогда в душе Элиана что-то переломилось. Вся его прежняя жизнь, мечты о спокойном правлении, о тихой любви — все это показалось наивным и жалким миражом. Это был настоящий мир — мир боли, власти и покорности. Мир, где его мать отдала его во власть этой прекрасной и ужасной женщины.

Он пополз к ложу жены. Каждое движение отзывалось болью в униженном теле. Он опустился на колени перед Изабеллой, которая смотрела на него с высокомерной усмешкой. Его взгляд упал на ее ногу, изящную, с высоким подъемом, все еще хранящую тепло чужих прикосновений. В горле встал ком от стыда и отчаяния. Он склонил голову, чувствуя, как последние остатки его гордости тают, как воск. Его губы, холодные и безжизненные, коснулись ее кожи. В этом жесте не было любви. Лишь горькое, полное осознание своего нового места, принятие своей судьбы раба и вечное унижение от прикосновения к плоти той, что только что предавалась утехам с другими на его глазах.

Королева вышла из тени, и на ее лице играла улыбка глубокого удовлетворения. Ее план сработал безупречно. Ее сын не просто смирился — он сломался и был собран заново, в той форме, которую она считала идеальной для правителя.

С того дня началась новая жизнь принца Элиана. Он стал тенью своей жены, ее самым преданным и покорным слугой. Вечерами, когда Изабелла принимала в своих покоях гостей — знатных рыцарей, заезжих поэтов или таинственных незнакомцев, — Элиан стоял у двери, готовый по первому зову подать вино или упасть на колени, чтобы поцеловать ее туфлю. Порка от фрейлин стала не наказанием, а ежевечерним ритуалом очищения и подтверждения его статуса. Он научился не плакать, а благодарить за каждый удар, ибо боль напоминала ему о его месте.

Изабелла, видя его абсолютную покорность, лишь укреплялась в своей власти. Она могла приказать ему целовать следы прикосновений других мужчин на ее теле, могла заставить его признаваться в любви, пока сам он находился у нее под ногами, словно собака. Элиан выполнял все безропотно. В его глазах погас последний огонек того простодушного юноши. Теперь в них читалась лишь тихая, бездонная покорность и странное, болезненное обожание к той, что стала его Госпожой, его тюремщицей и единственным смыслом существования.

Королева Милена была счастлива. Она с гордостью взирала на сына, который, наконец, стал «настоящим мужчиной» — тем, кто безоговорочно подчиняется воле женщины. А принц Элиан нашел, как ему казалось, свой покой в полном отречении от себя. Его участь была предрешена, и он смирился с ней, найдя в унижении свою собственную, извращенную радость.