1. ПОЕЗДКА В АМЕРИКУ

Зовите меня Суюнов. Когда я смотрю на себя в зеркало, меня охватывает восторг, изумление и счастье. Я дотрагиваюсь до мочек своих ушей большими пальцами рук – и истома нежности пронзает меня, словно первые пять секунд от введения в канал пениса наркотика "кобзон". Я трогаю мочки ладонью и погружаюсь в сладкое, бесконечное умиротворение, напоминающее пик действия ХПЖСКУУКТ. Я подпрыгиваю, хватаю мочки указательным и большим пальцем, начинаю онанировать, то разжимая, то снова сжимая их, – и предчувствие великого, сильного, огромного оргазма обволакивает мою голову, повергая меня в трепет, блаженство и страсть; мочки как будто заполняют меня целиком; я весь преображаюсь, теряю свет в глазах, понимание и стыд; и бешеный конец затопляет меня всего, отзываясь пульсацией крови во всем теле, судорожным сердцебиением и изливанием семени внутрь. Мне кажется, я не забеременел; я думаю, что могу ощутить сам момент зачатия, самоосеменения; и я боюсь умереть от любви и счастья в этот миг, и мне страшно это; и все происходит как волшебство. О, Иван Теберда!

Сегодня было хорошо. Я припудрил уши, расчесал лобковую область и застегнул чемодан. Я решил полететь в Америку – страну педерастов. Я – монолиз. Монолизы составляют примерно половину русских и четверть украинцев. Мы трахаемся и беременеем через мастурбацию мочек ушей. Американцы – педерасты. Немцы – подмышкочесы, французы – говно. Австрийцы делятся на мужчин и женщин, папуасы различают двадцать девять полов. Теберда! Мне страшно думать о возможностях открытых перед ними. Но извращения запрещены. Родился монолизом – дрочи уши. Если педераст – поступай соответственно. Я боюсь законов, боюсь отрезания своих ушей. Они так прекрасны, что как только я смотрюсь в зеркало, я тут же возбуждаюсь, и тут же начинаю немножечко потрагивать мочки. И ели это случается в общественном мете, это ужасно. Мне уже не раз приходилось платить штраф. О, Теберда!

В детстве, когда я начинал это делать за столом, я тут же получал оглушительную пощечину от своего родителя.

– Люби в одиночестве! – выкрикивал он мне надоевшую общеизвестную фразу, написанную в каждом букваре. – Ты что, русский язык не понимаешь?!

– Я понимаю, – отвечал я в испуге.

– Так вот, иди в туалет, и там давай!

– Там воняет.

– Мне наплевать! – кричал человек произведший меня на свет.

– Ты должен вести себя прилично! Вот когда умру, ты останешься один в квартире, и хоть обдрочись!

– К тебе вчера две муженоски приходили сосать... – говорил я плача.

– Ах ты, гнида! – ярился мой гнусный отцемать. – Я тебе дам!

И он стегал меня ремнем по плечам. Когда он умирал от несварения мочи, я додушил его. Мне хотелось отрезать его мерзкие уши, зачавшие меня, которые были много меньше моих, но потом я решил, что это может вызвать подозрение у милиции. Наши милиционеры были дотошным народом. Они все были белорусы и имели по два влагалища на брата. Когда им нужно было делать "тю – тю", они обнимались, целовались, называли друг друга "машками" и засовывали каждый другому по два пальца обеих рук в эти влагалища. Так они могли стоять часами. И постоянно – поцелуи, "машки". Неудивительно, что их прозвали "машками". Я ненавидел их, а они называли нас "уховертками" и постоянно пытались поймать на нарушении закона о приличии. Один "машка" меня особенно невзлюбил.

– Эй, ты, уховертка! – кричал он мне. – Ты не за мочку ли схватился?

Он шел на меня, смердя своими гордо выставленными влагалищами, которые налились кровью, как глаза навыкате.

– Никак нет, мой дорогой приятель и друг! – нехотя отвечал я.

– Смотри, упэрэ!.. – говорил "машка" и степенно уходил.

О, Теберда! Сколько они могут издеваться надо мной!

Сегодня я решил лететь в Америку. Там педерасты, а я – турист. Да, я хочу извратиться. Да это стоит больших денег (американцам на все наплевать, кроме своих загорелых мужественных попок). Да, я заработал деньги у мерзких японцев, которые испражнялись мне в рот. Да, меня чуть на застукали с этим, и мне пришлось отвечать, что я ел у самого себя (как хорошо, что говно у всех одинакового вкуса!). Но я хочу испытать все то, что видел когда – то в детстве, подсматривая за своим родителем, который истратил все свои приличные довольно деньги, заработанные дедушкой, на разные забавы. Я хочу! И хотя и у нас можно найти любые удовольствия и радости, мне наплевать. Я просто хочу увидеть другую страну; посмотреть на небоскреб и прикоснуться к заднице Американской Мечты – главному их монументу, стоящему где – то там. И я полетел.

2. В САМОЛЕТЕ

Стюардесса с большим хуем на лбу спросила меня:

– Коньяк, изжолку, мочу, говно, воду?

– Я хочу кольнуться, – сказал я робко.

– Бой, ты дурак, шутишь?! – рассердилась она. – Иди – ка быстро в туалет, подожди.

Я встал, но тут самолет вошел в крутой вираж. Я упал на какого – то вьетнамца, напоминающего желе, и он тут же начал меня обволакивать, урча.

– Ты – ласковый, как груша в моей стране! – воскликнул он.

– Иди в дупло! – крикнул я. – Я – русский!

Он выделял какую – то пахучую вещь, напоминающую клей. Он был страшно похотлив.

– Ты летишь в Америку, муздрильник? – мурлыкал он. Я не мог отпутаться от этого липкого человеческого существа. – Там свобода, там все. Ты монолиз?!

– Да, – агрессивно отвечал я.

И тогда этот гад начал раздражать мои уши своими щупальцами, или чем – то еще, которые выделяли этот самый клей.

– А! – заорал я. – Я не готов! Мне очень – очень – очень приятно!

Самолет опять сделал какой – то идиотский вираж (очевидно пилоты занимались "тю – тю"), и меня тут же отбросило от вьетнамца.

– Бой, ты здесь? – удивленно спросила стюардесса, которую я чуть не сшиб. Она направлялась к японцу с ночным горшком.

– Я вас люблю, человечинка моя! – насмешливо заявил я, дотронувшись до своих мочек.

– Быстро туда, сказала стюардесса шепотом.

Я помчался в туалет и заперся там. Через какое – то время раздался стук. Я отворил, и вошла стюардесса с огромным шприцем.

– Что это? – оторопел я.

– Это "вань – вань"! – гордо произнесла она. – Лучшее вещество, последнее достижение подпольных дельцов. Вводится в спиной мозг. Для тебя бесплатно, но ты должен поцеловать меня в щеку.

– Пожалуйста, – сказал я и поцеловал ее.

Она тут же стал красной, хуй на лбу эректировал и глаза ее наполнились спермой.

– Невозможно... – выдохнула она. – Это – все... Я не знаю... Я не могу просит тебя еще...

– Мы договаривались только на один раз! – рассерженно заявил я, обнажая спину. – Прошу соблюдать правила.

– Ну ладно, ладно... – залепетала она. – Я же просто так...

Я почувствовал ужасную боль, как будто мне разламывали спину на две части, но как только я хотел повернуться и врезать этой заразе, тут же наступило такое бешеное наслаждение, тепло и счастье, что я упал прямо на туалетный пол, не обратив внимание на то, что ударился затылком об унитаз; и провалился в какую – то сладкую вечность, к которой лучше всего подходит простое слово "рай".

3. ВИНТОМ!

Я очнулся, когда самолет уже стоял на земле. Кто – то страшно стучал в дверь туалета, где я до сих пор лежал. Мочка моего правого уха была погружена в чье – то дерьмо. Это было немного приятно, но я тут же вскочил, вспомнив японцев. Моя спина страшно болела. Опять раздался ужасающий стук.

– Открой, кто там, или я сорву тебе нос!

Я отворил, передо мной стоял пилот. Увидев меня, он приосанился и произнес.

– Простите меня, сэр. Я думал, это Джонс, сэр. А это вы, сэр. Добро пожаловать в Америку, сэр.

– Где небоскреб? – сонно спросил я.

– Там, сэр, – отвечал пилот.

Я вышел, взял свою небольшую сумку, и вступил на американскую землю. Было жарко; повсюду ездили автобусы, управляемые загорелыми мужчинами. После разных формальностей я оказался в аэропорту. Прямо передо мной был бар, в котором было виски.

Я сел за стол, чувствуя дикую боль в спине. Иван Теберда! Подошел загорелый молодцеватый бармен, улыбнулся мне белозубо и потом зевнул.

– Я хочу выпить чашечку виски, – заявил я.

Он кивнул, налил. И тут я увидел, что справа и слева от меня садятся два парня. Они были американцы; румяные как помидор и в огромных фермерских кепках, на которых почему – то было написано "хуй".

– Эй ты, мужчинка, – сказал один.

– Мальчоночек, малец, пацан, – сказал другой.

– Ты – русский?!

Я отхлебнул виски и прибавил своему лицу решимости.

– Монолиз! – гордо произнес я.

– А не хочешь ли винтом? – спросил один.

– Да, винтом не желаешь?!

Пятьдесят долларов плюс твоя попка, а? Положение становилось критическим. Если бы у меня было два ножа, я бы зарезал их сразу в горла. Я улыбнулся и сказал:

– О кей, ребятня.

Они обрадовались, стали хлопать меня по спине, отчего я чуть не умер, и повели в туалет.

– Наши туалеты – это не ваши туалеты, – говорил мне один из них по дороге. – Зови меня Абрам.

– Да, ваши туалеты – дерьмо, а наши – отлэ, – восклицал другой. – А меня зови Исак.

И мы вошли в туалет и встали посреди него.

Ну и что? – спросил я.

– Что? – отозвался один.

– Что? – повторил другой.

– Как это? – сказал я.

Тут они рассмеялись и ударили меня по жопе.

– Малец, кажется, еще не пробовал винтом. Он – мальчик! Это ведь удача, Абрам?!

– Точно, Исак!

Они заставили меня встать на колени, а сами встали у моих ушей, справа и слева от меня. Один стоял ко мне передом, а другой задом. И тут они вдруг, как по команде, сняли свои штаны и трусы, и обнажили огромные члены. Абрам крикнул "хоп!", и они начали трахать мои мочки ушей с двух сторон. Вжик – вжик – вжик – вжик...

Иван Теберда! Что за наслаждение?... Что за чудо, прелесть, стыд, предел! Теперь я знаю, что такое извращаться! Теперь я понял, как прав был мой сука отцемать. Еще! Еще! Еще!

И тут, в самый момент моего оргазма, когда вся голова моя словно расширилась до размеров Вселенной, раздался свисток.

– Полиция! – испуганно заорали Абрам и Исак, застегивая штаны. – Прощай, парень, мы найдем тебя! Твоя попка за нами.

С этими словами они тут же влезли в какое – то окно и умчались. Я остался на коленях, как раз испытывая пик своего удовольствия.

– А, русский, – сказал загорелый полицейский. – И сразу же начал!.. Ай – яй – яй! Турист!.. В каталажку его. К разному сброду. Он не должен общаться с настоящими мужчинами! Жаль, не успели поймать этих подонков!

На меня надели наручники и куда – то потащили меня. Я подумал, что вряд ли теперь увижу небоскреб. И все – таки мое настроение было прекрасным. Винтом!

4. НЕ ВЫНИМАЯ ИЗО РТА

– Ты должен, паскуда, соблюдать правила этой камеры! – заявил восьмияйцовый человек, вставший надо мной. – Я здесь главный! Когда я какаю, мое дерьмо делится на двадцать восемь частей и поедается всеми! Понятно??

– Пошел ты в дупло, отброс чешский! – сказал я поднимаясь. – Жри у себя сам!

– Ах ты... – начал чех разгневанный моей наглостью, но тут я вцепился зубами ему в елдык. Он завопил, начал бить меня руками, ногами, дергаться, но я не отпускал. Он взял какую – то острую ложку и занес надо мной, и тогда я окончательно разозлился. Я сильно сжал челюсти и откусил елдык. Чех упал на пол камеры и отключился. Я выплюнул елдык и громко сказал, что бы всем было слышно:

– Чех без елдыка – словак!

Всеобщий хохот был мне ответом. Подошла какая – то нанайка, вся состоящая из щелей, и пропищала:

– Теперь ты – наш командир! Мы теперь будем есть твое говно.

Все одобрительно закивали.

С этого момента моя жизнь стала замечательной. Я делал, что хотел. Поскольку это была тюрьма, и поскольку тут не было загорелых американцев, за нами никто не следил, и я испытал, наверное, все виды извращений по Шнобельшнейдеру. О, Иван Теберда! Как прекрасно, как чудно, как замечательно было все, что я испытывал! Но особенно меня любили две англичанки – близнецы, соединенные единым клитором. Они обычно подходили ко мне утром, когда я лежал в кровати и меня кто – нибудь услаждал, и говорили:

– О, повелитель, о, любимый, о, радость, о, смысл! Позволь пососать тебе, позволь!

– Еще не время, девчоночки, – говорил я. – Потерпите.

Посасывание я оттягивал на потом, боясь разочароваться в извращениях. А англичанки все подходили. Наконец, когда, как мне показалось, я исчерпал весь набор всего, что можно только получить от живой и мертвой человечинки (остатки трупов съедал наш бельгиец), я заявил:

– Хорошо. Я согласен. Я даю вам свое согласие. Я соглашаюсь! Сосите, милые, сосите!

Я отогнал всех. Они подошли ко мне, встали на колени, и каждая взяла мою мочку в рот. И тут... Уже одно только это начало пронзило меня, как стрелой в грудь. Они начали сосать, они сосали, а я испытывал то, что никогда не испытывал; я кричал, визжал, терял сознание, и наконец я понял, что не могу, что больше не выдержу; я выдавил из себя:

– Все... Стоп...

Но они не прекратили, и не вынули мои уши из своих ртов. Я начал дергаться, пытался встать, но тут же понял, что меня держат. Немцы, или кто – то еще держали меня за руки и за ноги, не давая мне возможности уйти от этого бешенства, от этой прелести, он этой смерти. Я цепенел; я стал биться как в припадке эпилепсии; и я понял тогда, что монолизу нельзя испытывать сосание столь долго; что это губительно, страшно, смертельно; и что вся камера знала это, и, ненавидя мои издевательства, решила расправиться со мной. Что ж! Что может быть лучше смерти от самого высшего наслаждения, которое только вообще возможно?! Я увидел, как влетаю в какой – то радужный, ласковый туннель; он обволакивает меня любовью, преданностью, величием; и когда вдруг вспыхнула вспышка, и я осознал, что пришла моя смерть, вся эта реальность исчезла.